Он крепко обнимал отца, не желая отпускать. Жюль попытался высвободиться из объятий сына сначала осторожно, затем уже решительнее.
– Поль, довольно, – сказал он. – Возьми себя в руки. Мы находимся в зале суда.
Поль посмотрел на отца, улыбаясь сквозь слезы:
– Отец, я по тебе скучал. Я очень хочу тебе помочь. Хочу что-то сделать, но не знаю что. Я хочу, чтобы они перестали лгать о тебе. Хочу заставить их тебя освободить. Я хочу убить всех пруссаков, всех здешних охранников, судей и юристов. Я хочу, чтобы ты поехал с нами домой.
Жюль молчал, боясь, что у него дрогнет голос. Никогда еще он не испытывал такой потребности в сыне, как в этот момент, но не знал, как себя вести, чтобы его поведение не выглядело… слабостью. Поэтому он молчал и даже не пытался обнять сына. Чувствуя предельную неловкость, он мог лишь кивать. Потом кивнул Анри, чтобы тот увел Поля.
– Поль, идем, – коснувшись плеча племянника, мягко сказал Анри.
– Я не уйду! – заявил Поль. – Отец, пожалуйста, не прогоняй меня! Я не хочу уходить. Не хочу!
Жюль вздохнул. Он отчаянно желал, чтобы Поль вообще не появлялся в суде и ничего этого не видел, чтобы Элизабет хватило материнской заботы и здравого смысла удержать Поля дома. Но разумеется, было слишком поздно.
– Ну что ж, можешь остаться, если хочешь, – сказал он сыну.
Жюля увели. Мальчики тоже вышли и теперь слонялись по прилегающим улицам. Поль так и светился счастьем. Наконец-то он поговорил с отцом. Даже возможность обнять отца существенно повлияла на его настроение и вселила уверенность в благополучном исходе. После мрачного утра настроение Поля здорово повысилось. Улицы, по которым бродили они с Муссой, были полны возбужденных горожан, сильно подогретых известиями с войны, где Мец – лишь недавний фрагмент общей картины поражений. Правительство воспринималось мягкотелым и ни на что не способным. Париж тлел и мог в любой момент вспыхнуть от собственного гнева. На ящиках стояли раздраженные ораторы и распаляли озлобленную толпу.
– У нас будет новое правительство! – кричал какой-то человек, и слушатели одобрительно гудели. – Коммуна навсегда!
В воздух летели шапки и шляпы, сверкали штыки. Люди обнимались и плакали от радости.
– Да здравствует коммуна!
Кто-то кинул в оратора камень, но промахнулся, и камень упал Муссе под ноги. Мусса отскочил и посмотрел на Поля.
– Совсем как в тот день, когда пала империя, – сказал он, и оба поспешили обратно.
Днем в зале суда было не продохнуть. Поль внимательно следил за процессом, подмечая каждое слово, звук и жест. Он догадывался, что наступил черед отца, поскольку обвинитель замолчал, а защитники, сидящие рядом с дядей Анри, вызывали свидетелей. Эти свидетели говорили об отце только хорошее.
– Де Врис – прекрасный офицер, – заявил невысокий усатый человек по фамилии Распай.
«Для офицера он слишком невысок, – подумал Поль. – Я с ним одного роста. Ну, почти». Однако этот человек был не просто офицером, а настоящим генералом. Меж тем обвинитель прицепился к его форме и закричал:
– Это непорядок! Никакой Императорской гвардии больше нет. У этого свидетеля нет права давать показания!
Тогда один из судей велел обвинителю заткнуться и сесть на место. Поль подумал, что это самый яркий момент всего судебного процесса. После Распая выступали другие офицеры: полковник и майор. Оба рассказывали удивительные вещи о службе отца в Италии и Африке и о том, как он служил Франции. Их рассказы пьянили не хуже шампанского. Поль жадно ловил каждое слово.
Под конец заседания слово предоставили самому Жюлю де Врису. Поль толкнул Муссу, желая убедиться, что тот внимательно слушает. «Теперь они все заткнутся, – думал Поль. – Больше никто не усомнится в правдивости его слов». Отец говорил негромко, но сильным, твердым голосом. Интонации приковывали к себе внимание зала, что прежде не удавалось никому из выступающих. Этот голос Поль слышал тысячу раз; голос, велевший ему прекратить одно занятие и начать другое; голос, который всегда отчитывал или поучал.
Поль внимательно слушал этот голос, повествующий о том, что происходило с полковником с того самого дня, как он уехал из Парижа на прусский фронт. Отец рассказывал свою историю со всеми подробностями, не упуская ничего: от дыма над Шалоном до прусского уланского патруля в лесу и положения тел в крестьянском доме. Говоря, он смотрел судьям в глаза. Он стоял, подняв голову и расправив плечи, и Полю казалось, что отец выглядит в миллион раз лучше драгунского сержанта. И то, о чем рассказывал полковник, противоречило сержантским словам. Вместо кавалерийских атак отец говорил о пьяных солдатах. Вместо тайных патрулей – о сожженных французских припасах. Вместо героических сражений французские солдаты, по словам отца, убивали женщин и детей. Все это создавало чудовищную путаницу. Поль не знал, как соотнести одно с другим.
