Мне осталось еще год промучиться в школе. По сравнению со здешними иезуитами сестра Годрик – просто милашка, но я учусь как надо, и они ко мне не лезут. Кстати, она и сейчас учительствует, но в другой школе, поскольку школу при соборе Сен-Поль закрыли. Теперь другие малолетние оболтусы получают от нее паддлом по рукам. Знаешь, когда однажды я встретил ее, то даже не поверил. Она ничуть не изменилась, только стала меньше ростом. А может, мне так кажется. Я хотел отомстить ей за тебя, например ударить кирпичом по голове или сбить лошадью, но в тот момент я был вместе с одним из наших учителей, а потому пришлось вести себя учтиво. Хотя и противно так думать, но мне кажется, она из тех людей, кто умирает только от старости.
В марте неожиданно заболел Гаскон. У него в животе появилась опухоль. Ее даже было видно снаружи, и ему становилось все хуже. Все это случилось слишком быстро. Я каждый день навещал его. Он снял квартиру на Монпарнасе. Когда ему стало совсем плохо, я подумал, не перевезти ли его в шато, но они с матерью никогда не ладили. По сути, она выжила его из шато. К нему мало кто приходил, только старые армейские друзья и я. Невзирая на болезнь, он, как и раньше, рассказывал мне всякие истории. Мы много говорили о тебе. Однажды пришел священник, чтобы соборовать Гаскона, и от него я узнал, что Гаскона похоронят в общей могиле для нищих. Наверное, у него не было денег даже на собственные похороны. Мне было невыносимо думать, что этого человека похоронят вместе с бродягами. Я заплатил священнику, чтобы тот устроил достойные похороны.
Гаскон отдал мне все свое оружие, решив, что дни его сочтены. А потом произошла очень странная история. Через пару дней он сказал, что ему лучше, и встал с постели. Опухоль начала уменьшаться и довольно скоро совсем исчезла. Гаскон снова был здоров. Вернуть ему оружие он не просил, да и я не пошел к священнику требовать свои деньги назад. Как повернулось, так повернулось. Гаскон сказал, чтобы я не волновался насчет денег. Если случится так, что он умрет и его не похоронят достойным образом, я смогу из его пистолета застрелить священника-обманщика. Сейчас Гаскон – мой единственный взрослый друг. Я могу рассказать ему обо всем, и он не будет смеяться. При каждом удобном случае я таскаю деньги из фонда домоправительницы, которые ей выделяют на домашние нужды, и отдаю Гаскону. Я знаю, что это деньги твоего отца, но уверен: он не станет возражать.
