Был субботний день, теплый, влажный и угнетающе скучный. Пруссаки жестоко разочаровали ребят, оказавшись настоящими занудами. С того утра, когда вокруг Парижа сомкнулось кольцо осады, мальчишки раз сто пробирались к берегу, ожидая, что перед ними на берегах Сены развернется ожесточенное сражение. И неизменно возвращались разочарованными. Смотреть было не на что, совсем не на что. Ожесточенное сражение произошло к югу от города, в Шатийоне, но о месте они знали лишь со слов Анри, да еще полы в шато дрожали от выстрелов тяжелой артиллерии. Однако слышать – совсем не то, что видеть, а увидеть было невозможно. Граф настрого запретил им покидать окрестности шато, за исключением походов в школу и вылазок в Париж (и то с его разрешения). Получить собственные впечатления не представлялось возможным. Вокруг весь мир летел к чертям, а Мусса и Поль торчали в этом дурацком замке на дереве.
Осада оказалась не столь уж волнующим действом.
– Кого вытащим? – спросил Поль.
Мусса снова выстрелил из рогатки и поморщился:
– А кто, по-твоему, нуждается в освобождении? Твой отец, идиот!
Несколько минут Поль молчал. Мусса явно спятил. Да, Полю отчаянно хотелось увидеть отца, поговорить с ним, убедиться, что с ним все в порядке. Но их туда не пустят.
– Вы не сможете туда попасть, – сказал ребятам Анри. – Это военная тюрьма. Гражданских не пускают.
– Тебя-то пустили! – напомнил ему Поль.
– Я граф. Это почти то же самое, что офицерский чин.
– А я племянник графа!
– Прости, Поль, но наше родство не поможет.
На самом деле Анри говорил неправду. Он легко смог бы провести Поля в тюрьму, ибо надзиратели были ленивыми и жадными до взяток. Он и сам подумывал устроить племяннику свидание с отцом, но сначала спросил об этом Жюля и получил категорический отказ.
– Нет! Нельзя, чтобы сын увидел меня в этих условиях, – сказал Жюль. – Он никогда не увидит своего отца в клетке!
Анри сумел раздобыть брату новую форму и туалетные принадлежности. Жюль сейчас выглядел по-другому и по-другому себя чувствовал, однако по-прежнему оставался полковником, заключенным в военную тюрьму и окруженным отвратительной сворой надзирателей и других узников. Было слишком много такого, чего мальчишка возраста Поля не сумеет понять. Жюль оставался непреклонен: он выдержит все от трибунала до глумления толпы. Но ему не выдержать встречи с сыном. По крайней мере сейчас.
– Анри, ты должен ему что-нибудь соврать.
– Жюль, он верит в тебя. И то, где ты находишься, не опрокинет его веру. Он знает о постигшем тебя несчастье. Он видел тебя в телеге. Тюрьма вряд ли хуже. Поль – мальчик сильный. Думаю, встреча с тобой пойдет ему на пользу.
– Ты ошибаешься. Я этого не позволю. Мы с Полем увидимся, когда я стану свободным. И ни минутой раньше. Больше на эту тему я не хочу говорить.
Анри не оставалось ничего иного, как уважить желание брата и прибегнуть ко лжи. Полю пришлось смириться с тем, что в камеру к отцу его не пустят, и лишь давать волю воображению. Его не оставляли мысли об отце. Он написал короткую записку и попросил Анри передать.
Поль невероятно тосковал по отцу. Он сердился на всех и ничего не понимал. Он ненавидел пруссаков за множество побед, одержанных ими. Ненавидел французов, арестовавших отца. Ненавидел уличную толпу, издевавшуюся над отцом, когда того везли в тюрьму. Полю хотелось, чтобы все снова стало как прежде. Чтобы отец вернулся. И вот теперь его свихнутый двоюродный братец говорит об освобождении отца.
– Не пори чушь! – заявил он Муссе. – Нам не вытащить моего отца из тюрьмы.
– Вытащим! Я слышал, как отец говорил с каким-то человеком. Тот сказал, это просто. Ты же видел внутренний двор Военной школы! Это всего лишь двор со стеной вокруг и загородками для заключенных! Их всех держат во дворе. Мы проползем по стене и бросим твоему отцу веревку. Он выберется со двора, и мы втроем сразу скроемся!
Для Муссы это было просто. В том, что касалось проделок, он обладал безграничным запасом самоуверенности и рассуждал так: если взрослые это могут, они с Полем тоже смогут, и даже лучше. Им по десять лет, и они проберутся куда угодно.
