— Майор, прошло пять минут. Пять с половиной уже, — целитель заговорил тихим, бесцветным голосом. — Ты же сам говорил. У них закончилась пена. Мы должны уходить. Чудес не бывает.
Орлов не отрывал взгляда от огня. Он видел, как ветер швыряет в небо целые снопы искр, как верхушки сосен вспыхивают, словно гигантские спички.
— Воронов выйдет, — прикрыв глаза, также негромко ответил он, обращаясь то ли к целителю, то ли к самому себе. — Он упрямый.
— Он сгорит! — сплюнул целитель. — И мы вместе с ним, если не уйдем сейчас!
— Ещё минуту, — отрезал майор. — Он мог заранее сообщить, на подходах к зоне горения.
Он посмотрел на часы. Секундная стрелка ползла по циферблату с издевательской медлительностью. В эфире — мертвая, гнетущая тишина, пробиваемая лишь треском помех.
Целитель, поразмыслив, кивнул. Ему тоже не хотелось верить в гибель парней.
Внезапно рация на поясе майора хрипло взвизгнула и замолкла.
А секунду спустя из огненного коридора вырвался мощный протуберанец, лизнув дорогу.
ㅤ
ㅤ
Мир сужается до дороги, едва видимой через лобовое стекло, которое на глазах покрывается тончайшей, как иней, паутиной трещин. Рёв огня снаружи больше не звук — это вибрация, которая проникает сквозь металл и кости, давит на грудную клетку, заставляет дрожать внутренности. Всё, что происходит в салоне, тонет в этой оглушающей, вязкой вате. Я слышу, как Катя что-то кричит, но не могу разобрать слова.
Я сосредоточен на щитах. Телекинез в таких условиях — это не изящное искусство, а отчаянная попытка жонглировать дюжиной яиц. Я отшвыриваю обугленные ветки размером с мою ногу, которые сыплются на дорогу. Сбиваю языки пламени, которые, как живые, тянутся к нам от придорожных деревьев, норовя облизать машину. Я держу вокруг пикапа «пузырь» относительно спокойного пространства, но каждый такой телекинетический толчок отзывается раскаленными гвоздями, вбиваемыми в виски.
Всё вокруг — два цвета. Нестерпимо-яркий, слепящий оранжевый, от которого болят глаза, заставляя их слезиться. И абсолютная, вязкая чернота теней, в которой тонет всё, лишая способности оценить расстояние. Я заставляю себя не закрывать глаза, хотя инстинкт орёт об обратном. Выживем — целители что-нибудь придумают. Мёртвым зрение не нужно.
Всепоглощающий жар ломится в салон, стремясь сжечь непокорную консервную банку. Пластиковая «торпеда», укрытая дедовым полотенцем, коробится, плывёт как свечной воск, наполняя и без того непригодный для дыхания воздух едкой, тошнотворной вонью горелой химии. Пот ручьями стекает по лицу, смешиваясь с копотью, щиплет глаза. Кажется, что дышишь не воздухом, а раскаленными углями прямо из адской жаровни.
Ощущение, как в детстве, в дедовской бане, когда он, выходя, подкидывал последнюю порцию дров, а ты, мелкий, пытался высидеть хотя бы минуту, доказывая, что уже мужик.
Катя ведёт машину на чистом инстинкте. Её руки в пожарных крагах намертво вцепились в руль. Подозреваю, она не столько видит дорогу, сколько
И тем не менее, несмотря ни на что, мы едем. Я сам не верю в то, что это возможно, но стрелка спидометра держится за отметкой «шестьдесят». Мы мчимся сквозь ад, и, судя по неясным силуэтам фар сзади, колонна всё ещё держится за нами.
Понимаю, что всё это время с заднего сиденья доносится пронзительный, на одной ноте, крик младенца. Это плохо, очень плохо. Он надышится этой дрянью. Сквозь гул я слышу обрывок фразы Воронова, который, перекрикивая рёв, орёт женщине, чтобы дала ребёнку грудь. Крик затихает.
Капитан, сидящий сзади, за моим сиденьем, прижимается к полу, но время от времени осторожно выглядывает между сиденьями, прикрыв лицо рукавом куртки. Он выкрикивает в рацию короткие команды, которые я не могу разобрать. Я вижу лишь результат — оранжевая в свете пламени пена ложится на дорогу в считанных метрах перед пикапом. Мне приходится держать отдельный, маленький щит прямо перед лобовым стеклом, отсекая брызги. Если хоть капля этой холодной смеси попадёт на раскаленное стекло, оно разлетится вдребезги.
— Четыре с половиной минуты! — крик Воронова пробивается сквозь гул. — Пять… Пена кончается!
Катя издает сдавленный стон. Я вижу, как её руки начинают дрожать. Явно её силы на исходе. А ведь теперь всё зависит от неё. Наплевав на конспирацию, я протискиваю руку ей под воротник тяжелого ватника и начинаю делиться скудными запасами энергии. Она бросает на меня короткий, нечитаемый из-за очков взгляд, и жмёт на газ.
Согласен, уже не до безопасности. Просто валим! Остаётся надеяться, что полоса огня кончится раньше, чем мы.
ㅤ
Чуйка пищит, пронзая мозг. Я бросаю взгляд в боковое зеркало, пластиковый обтекатель которого давно сгорел, но само зеркало ещё держится.
Так и есть. Машина с лысой резиной. Она резко виляет вправо.
