Разговор наш слышали через неплотно прикрытую дверь. Народ окончательно убедился в том, что я – полный недоумок. Все понимали, что разговор с комбатом не закончен. И неизвестно, как он продолжится. В душу вернулся сумрак. «Ночь продержаться, да утро простоять», – подумал я. А в учебном центре, на полигоне, он не достанет. Пять госэкзаменов… Где он может меня ухватить? Может, комиссар прикроет, больше некому… Но морской пехотинец тверже Шишанта!
А ведь Фомин мне кого-то напоминает! Какого-то Панкрата… Что-то с памятью моей стало… «Панкрат-оружейник» – всплыло вдруг имя. А за именем и лицо. Маленькие глазки, сжатые в полоску бледные губы, нос картошкой. И злоба вперемешку с ненавистью. Откуда? Из какой-нибудь забытой сказки, скорее всего.
Но связь с Нечто явная. Фомин на его стороне и не простит. Куда он истратил годы от лейтенанта до полковника? Не научиться соображать профессионально и не уметь красиво показать грамотное решение! Ему бы гауптвахтой руководить.
Утренний подъем роты контролировал лично комбат. Мы выстроились в две шеренги. Он прошел вдоль строя, сказал несколько ободряющих фраз относительно предстоящих испытаний. Затем вывел меня из строя и объявил пять суток ареста за расстегнутый подворотничок.
«Ну никакой фантазии! – возмутился я про себя, – Снова подворотничок!» И решил, что посадят после экзаменов. А это ничего, потеряю недельку, всего-то. Но ошибся: Фомин уже вручал мне записку об арестовании, действие которой начинается немедленно. Вот как! Заполнил собственной рукой, ни одной ошибки. Всю ночь писал-переписывал?
Комбат с неприязнью посмотрел на бакенбарды, которыми я старался прикрыть слишком великие уши, и скомандовал:
– Собирайтесь, курсант! Завтракать будете на месте. С такой дисциплиной в курсантской столовой нечего… Тем более в офицерской.
Кинул в вещмешок зубную щетку, пасту… Ну и какой может быть выход из морпеховского тупика? Разве что попутками добираться до полигона… Помог бессменный секретарь Резерва Шепель. Проходя мимо меня и полковника, он шепнул:
– Сделай вид, что направился на гауптвахту. Провожать он тебя не будет. Не положено. Колонна пойдет через час. Маршрут знаешь. Мы тебя подберем.
Да, просто и гениально! Недооценивал я Шепеля, он единственный искренне сочувствует. Мы могли стать друзьями. Другие злорадства и не скрывают. В том числе Сэм, получивший привилегированный пропуск на Запад.
А на полигоне густо пахнет летний многоцвет, колосятся травы, поют птички. Спецкоманда готовит мишенное поле. Рота насыщается напряжением и страхом. Приехал комиссар батальона, мы поговорили. Комбат на учениях зарабатывает неуды, пребывая в убеждении, что я сижу в камере. Возможно, эта мысль как-то скрашивает заслуженный неуспех. С новым ротным у меня контакта нет, и я попросил комиссара пустить на стрельбы первым. Экзамен этой ночью. Остальное держится в тайне.
Комиссар тепло улыбнулся и сказал, что уже откорректировал очередь. От меня требуется сдать экзамены, – лучше по верхней планке, – а дальше порядок. Приказ министра обороны о присвоении звания, – проект готов, – зачеркнет записку об арестовании. Мало того, комбат будет умолять вернуть ее и уничтожить, чтобы никто свыше не увидел.
Я уверенно пообещал сдать все «Госы» на отлично. Главное – идти первым в очереди. Чтобы руки не успели связать. Да-а… Вот и еще одна недооценка. Я думал, комиссар помогает из благодарности за качественное оформление партмероприятий. Но нет… Если б не тот арест, сделал бы он мне красный диплом.
Бронетранспортер, крупнокалиберный пулемет, ночная стрельба с ходу по движущимся целям, групповым и одиночным. Три группы мишеней. В заключение – спешивание и в атакующем ритме бросок гранаты в окоп противника. Мишени на ходу поднимаются-опускаются, движутся не по прямым, а непредсказуемо. С таким уровнем сложности мы за годы учебы не встречались.
Условия упражнения нисколько не смутили. Небо знакомое, родное: звездочки подмигивают, Луна улыбается; а с пулеметом я «на ты», настроение абсолютно деловое. Сопровождающий на бронетранспортере столичный полковник, заметив мою явную уверенность, принюхался: не хватил ли курсант миллилитров сто пятьдесят перед выходом на огневой рубеж.
Короткими очередями, сэкономив половину боекомплекта, поразбивал половину лампочек в мишенных группах. Затем с диким криком «ура» поразил врага в окопе. Фанерную фигуру взрывом гранаты раскидало на куски.
Пока ремонтировали повреждения, мой «передовой опыт» озвучивали по радио. На центральной вышке и огневом рубеже вышли боевые листки. Комиссар представил меня, как отличника учебы и члена Партии Авангарда, заместителю Председателя Комиссии. Исторический момент рукопожатия со столичным генералом и застал морпех Фомин. Его покинул дар речи, рука при попытке откозырять затряслась. Еще бы: он известен как двоечник, а я – мастер ночной стрельбы по фронтовым нормативам. Столичный генерал сделал вид, что не заметил круглого полковника.
