Земля вокруг помоста превратилась в грязь. Если вглядеться, то можно рассмотреть, что грязь, как и город, и солнце над городом, была красного цвета. И Чинча понял, почему это было так. Площадь посреди деревни была усеяна мертвыми телами. Обезглавленными, с отрубленными конечностями, со страшными ранами, из которых вытекала кровь. Она медленным ручьем ползла вниз, с помоста, на котором человек в длинном балахоне произносил несвязно громкую речь. И размахивал бронзовыми ножами. А у его ног лежала жертва. Чинча не мог разглядеть, был ли это один из его солдат или же «человек леса», попавшийся в руки врагов. Кто это? Рассмотреть не удалось даже после того, как Чинча, подталкиваемый охранниками, поднялся на помост, потому что палач столкнул тяжелой ногой мертвое тело вниз. Он успел заметить, что у человека в длинной накидке не только руки были в пятнах крови, но и губы. А когда он кричал или улыбался, то губы приоткрывали и красноватые десна. Так бывает, когда кулак разбивает лицо. Но это своя кровь. А этот палач явно испробовал, какова на вкус чужая. И теперь глухо бормотал слова древних песен. Он был не просто палач. «Жрец-убийца, – понял архитектор. – Я думал, таких уже нет».
У многих «невидимых» вокруг губ был красный ореол. А в ушах у архитектора стояли звуки, с которыми нож разрезает плоть. И насыщаются несытые челюсти.
Чинча увидел деревянную колоду, пропитанную чужой кровью. Он понял, что сейчас его положат на нее.
– Развяжи мне руки. Прошу тебя, – сказал он палачу. Тот вопросительно взглянул на главного «невидимого», того самого, который пытался говорить с Чинчей в хижине.
– Развяжи его, Змей, это ведь последняя просьба, – так сказал предводитель. И тот, кого назвали Змеем, послушался.
Архитектор неторопливо растер затекшие запястья с багровыми следами веревки. Улыбнулся. Он уже не слышал то, что говорили ему кровавые захватчики. Его глаза ловили другие образы. Но время от времени в поле зрения попадали говорящие рты, и он решил послушать наконец, что они говорят. Времени у него теперь было много. Несколько секунд, растянутых до размеров вечности. Последней реальности, которая ему была суждена.
– Это тебе памятник поставили, архитектор? – спросил главарь «невидимых». – Знаю, что тебе. А ты должен знать, что я догадался обо всем. Тайник под ним!!! Правильно?
Чинча сквозь улыбку сказал:
– Если там не найдешь ничего, обещаешь монумент поставить на место?
Лицо «невидимого» почернело от злости.
– Обещаю! – сказал он и тут же крикнул: – А ты чего застыл, как зачарованный? Делай, что делаешь!
Это было адресовано человеку по имени Змей, и тот снова взялся за свои ножи.
А Чинча лежал на плахе и смотрел перед собой. Его взгляд продвигался вперед, сквозь толпу «невидимых», сквозь лежащих на земле друзей, сквозь листья зеленого леса, и остановился, когда встретился с глазами, смотревшими на него. Это были раскосые детские глаза, полные отчаяния и слез. Они горячими ручьями стекали вниз, по щекам, а потом и по пальцам женской руки, крепко зажавшей мальчишеские губы, чтобы ни один враг не смог услышать крик отчаяния.
– Смотри! – шептала женщина. – Смотри и запоминай!
– И вы смотрите и запоминайте, – сказала она старшим детям и их матерям. Всем, кого она так быстро успела спрятать в густых зарослях.
– Ты сволочь, лжец, убийца… Ты сломал мне жизнь… Ты отнял у меня всех тех, кого я полюбил… И ты не понимаешь, что ты убил моего лучшего друга! У меня был друг. Больше, чем просто друг. Брат! Его звали Норман. А ты убил его. Ты убил себя, потому что ты теперь – это не ты!
Вадим устал колотить человека, которого он не просто меньше всего ожидал здесь увидеть. Он вообще не ожидал его увидеть никогда. Но вот увидел.
И он говорил это, прислонившись спиной к железной запыленной станине от какого-то старого станка, вместо которого на ней, как на столешнице, стоял древний компьютер.
