Некоторый свет на оценки Маттео Виллани проливают его рассуждения о том, «как свобода римского народа претерпела ущерб от тосканцев» в главах 77–78 книги 4-й. Итальянские коммуны, и прежде всего тосканцы, под управлением римского народа «разделяли (parteciparono) гражданство и свободу этого народа, который назначал императоров своей властью, и не прямо, но через посредство Церкви, ради оказания помощи верующим христианам, уступил право избрания императоров семи германским князьям»[300]. В самых древних историях, доказывает хронист, написано, что «вышеупомянутый народ поставлял императоров и иногда свергал их за преступные деяния, и свобода римского народа никоим образом не была подвластна свободе империи /т. е. здесь слово «свобода» является символом суверенитета/, и не подразумевала выплаты дани, как у других наций, подчиненных народу, сенату и коммуне Рима, а через эту коммуну их императору»[301]. Соответственно, тосканские коммуны, добровольно подчинившиеся императору (Пиза, Сиена, Вольтерра и Сан-Миньято) умалили величие римского народа и его наследников, «и малодушно отступили от вольности тосканцев, не из чего иного, как из зависти одной коммуны к другой» (e dirogata la franchigia de’ Toscani vilmente, per l’invidia ch’ avea Puno comune dell’altro, piú che per altra debita cagione). Далее Маттео Виллани объясняет, почему итальянским коммунам дозволено, и даже должно уговариваться с императорами: вся страна разделилась на две партии («секты»), гвельфов и гибеллинов. Первые «в мирских делах следуют за святой Церковью, ввиду полученного ею от Бога принципата и святой власти (imperio) в нем, это «гвельфы, то есть блюстители веры». Другие следуют за империей, «независимо от того, верна ли она в мирских делах святой Церкви, и они называются гибеллинами, как бы guidabelli, то есть вожди битв, и так оно и есть, ибо благодаря званию империи они гордятся перед другими, и побуждают к ссорам и войнам». Каждая из «сект» хочет главенствовать в своем городе, «хотя обычно там сохраняется правление коммун и народов». Германские императоры, приходя в Италию, стали благоволить гибеллинам и водворять в городах своих викариев с их людьми; а по смерти этих императоров викарии «сделались тиранами и отняли у народов свободу, стали могущественными синьорами и врагами партии верных святой Церкви и ее вольности. И это немалый довод за то, чтобы не подчиняться императорам без уговора. Кроме того, нужно иметь в виду, что латинский язык, обычаи и поступки немецкого народа (della lingua tedesca) подобны варварским, незнакомы и чужды итальянцам, чей язык, обычаи, основательные и размеренные поступки дали образец всей вселенной, а им самим – мировую монархию». / Ясно, что речь идет о Римской империи/. Немецкие императоры, «которые хотят править итальянцами по обычаям и силами Германии, этого не умеют и не могут, поэтому, когда их принимают в итальянских городах с миром, они возбуждают народные мятежи и волнения, и ими пользуются, чтобы путем раздоров стать тем, кем они не могут быть по своей доблести, или благодаря пониманию жизни и обычаев». Таким образом, в тех городах, которые добровольно принимают у себя императоров, неизбежно меняется власть, и даже может установиться тирания. Поэтому города и народы, которые «желают сохранить свои привилегии и статус, и не оказаться мятежниками против германских императоров» должны принимать меры и заключать договоры, «и лучше препятствовать им, нежели допускать к себе в город, не имея надежных гарантий»[302]. Эти длинные рассуждения, хотя и содержат некоторые фантастические этимологии (по поводу гибеллинов), довольно верно передают историю взаимоотношений императоров с коммунами и особенно их идеологическую подоплеку.
Суждения Джованни и Маттео Виллани по-своему объективны, у них негативные оценки соседствуют с положительными. Отчасти это можно объяснить их оппозиционными настроениями по отношению к городским властям в поздние годы жизни. Маттео был даже обвинен в гибеллинстве, хотя об этом мало что известно[303].
Применительно к Карлу IV хронисты отмечают его преимущества в сравнении с дедом – большую ловкость и благоразумие при сравнительно меньших силах (хотя много сходства). Он более осторожен, но главное, он дружен с французскими королями и с Церковью. При этом отношение к нему флорентинцев – гвельфов и друзей Церкви, весьма настороженное. Они понимают, что между государствами всегда есть разность интересов (у коммуны с Карлом и с Церковью, у тех между собой).
