Итак, договоренность не была реализована, и в 1355 г. император приходит в Италию на коронацию уже по приглашению миланских Висконти и венецианцев. Сам Карл Богемский рад воспользоваться противоборством партий в Италии и тем, что все хотят его появления в качестве защитника и арбитра, но, как и некогда его дед Генрих VII, он выставляет себя отцом всех подданных и не желает принимать сторону ни одной из партий, гвельфов или гибеллинов. Он не порывает ни с тосканской лигой, ни с Миланом, понимая, что следует полагаться не на силу, которой у него гораздо меньше, чем у деда, а на умеренность своих планов (temperate proponimento, Виллани М. 4-27). Флорентинцам снова приходиться выторговывать свою независимость, при этом Маттео Виллани, критически оценивая их поступки, осуждает и императора за то, что тот идет на поводу у ломбардских «тиранов». Пизанцам Карл обещает за 30 тысяч флоринов сохранить за ними Лукку, невзирая на стремление к свободе ее жителей – «соглашение, недостойное имперского величества» (Виллани М. 4-35. Лукка станет независимой во время второго похода императора в Италию в 60-е годы). Он решает заключить мир с миланскими Висконти и «проявить скромность в одеянии, внешности и поступках… превыше должной меры подчинив и доверив свою персону, свою честь и имперское достоинство произволу и власти тиранов, то ли вследствие прямоты своих помыслов, или по недоумию (о da puritá di mente, o da matte consiglio), но не по ясному и здравому суждению»[288]. В колоритном описании событий коронации железной короной в Монце эта тема продолжена: «имперский дух оказался в рабском подчинении воле тиранов, а орел у гадюки /имеются в виду гербы империи и Висконти/» (in tutto fu in servaggio l’animo imperiale alia volontá de’ tiranni, e 1’aquila sottoposta alia vipera), как предсказывал некий знаменитый астролог. (Там же). Карл, «ускоряя свой путь, не как император, а как купец, спешащий на ярмарку, был сопровожден до границ владений тиранов, и там освободился от их надзора»[289]. В Пизе император расширяет границы своей власти, пользуясь раздорами партий Гамбакорта и Мальтраверси, в роли арбитра он призывает всех обиженных обращаться в его суд, обещая, что «ягненок без вреда и ущерба будет пастись рядом с волком» (Виллани М. 4-47). Отправившиеся в Пизу флорентийские послы в отличие от сиенских не желают признать верховенство Карла и, не упоминая о его императорском сане, называют всего лишь «светлейшим государем» (serenissimo principe), что вызвало возмущение окружавших Карла баронов – «но мудрый синьор в своей умеренности понял, сколь опасно в его положении было бы не сохранять согласия с Флорентийской коммуной, и потому стерпел… не проявляя излишней заботы об имперской чести, и решил вернуться к переговорам с послами в другой раз с большим старанием»[290]. Похоже, что хронист в очередной раз сочувствует Карлу и упрекает сограждан за их неловкую и непродуманную политику. Эта позиция проясняется в его комментариях: «если бы наша коммуна отправила /посольство/, чтобы уважить императора, когда он долго пребывал в Мантуе не имея больших сил, они получили бы желаемое по его милости, а так им пришлось позднее договариваться с ним ценой опасности и великих затрат, как можно будет увидеть далее»[291]. Здесь же он сетует на нерадивость правителей, «каково обыкновение людей нашей коммуны вследствие их старинного порока… ректоры больше думают о своих делах, чем о благе коммуны, поэтому ее ведет не столько предусмотрительность, сколько судьба, а еще более Господь и порядки, данные всей коммуне в целом нашими предками»[292]. Эти мысли в более развернутом виде изложены ниже, в главе 69: «Вместо старинных любителей отчизны, презиравших свои интересы ради блага коммуны, у нас есть узурпаторы власти, использующие недостойные и недозволенные пути и преимущества, временщики без ума и добродетели… отчего наша коммуна часто попадает в трудные ситуации, и никто этого не стыдится и не ждет никаких наказаний за ущерб, нанесенный коммуне». Секрет выживания республики в столь тяжелых условиях Маттео Виллани видит в том, что среди многих преступных граждан, в том числе и духовных лиц, есть добрые, благочестивые и милосердные, почему бог и хранит Флоренцию. И вторая причина – хорошие порядки и справедливые законы, установленные предками, в том числе двухмесячный срок пребывания в должности членов правительства. Таким образом, позицию хрониста можно сформулировать примерно так: критика руководителей коммуны при наличии желания сохранить ее привилегии и свободу, и некоторая симпатия к императору, основанная на уважении к универсальной власти и той же антипатии к нынешним ректорам республики. Однако признавая достоинства Карла, Маттео Виллани осуждает его корыстные мотивы, неподобающие величию имперской власти. Карл, «обо всем осведомленный и лукавый, делал вид, когда мог себе это позволить, что деньги его не заботят, но при переговорах не шел навстречу и проявлял упорство, чтобы дороже продать свой товар». Флорентийские послы получили указание предложить императору 50 тыс. флоринов и только в самом крайнем случае удвоить эту сумму. Но у Карла, очевидно, были свои люди в флорентийских структурах, и когда встречи возобновились, император с усмешкой сообщил, что ему все известно, поэтому послы «встретили в нем еще больше упорства и раздражения, чем прежде; по его словам… он не дорожил деньгами больше, чем своей честью, и не был рад смятению граждан»[293]. Переговоры затянулись и велись даже ночью, в какой-то момент Карл «так ожесточился, что бросил палочку, которую держал в руке, на землю, и выказывая великое огорчение, несколько раз громко поклялся, что если синдики не согласятся на предложенные условия, пока он не вышел из комнаты, то его силы с помощью синьоров Милана и других гибеллинов Италии разрушат Флоренцию, ибо, по его словам, высокомерное намерение одной коммуны подчинить себе империю свидетельствует о ее чрезмерной гордыне»[294]. Назрел точно такой же конфликт, как при деде Карла, Генрихе VII, поскольку коммуна не захотела идти на мировую. Утром император, правда одумался, и соглашение в конце концов было заключено: Карл получил loo тыс. флоринов и признал привилегии республики и ее свободу, а также простил все провинности перед его дедом и отменил его приговор. Виллани считает, что того же можно было добиться с меньшими потерями при помощи Церкви, и обвиняет флорентийские власти, что они своевременно не получили у папы письмо для императора, – последний факт, впрочем, вызывает сомнения (Виллани М. 4-73)[295]. Примирение Флоренции с императором не было встречено горожанами с большой радостью, а у окружающих вызвало удивление. Когда император попросил включить в его свиту флорентинцев для сопровождения в Рим на коронацию, коммуна выделила двух рыцарей с двумястами всадников, и у них был народный стяг с «лилией и граблями, но без орла… мы упомянули об этих подробностях не ради них, а потому, что на протяжении многих лет было бы странно и неожиданно увидеть знамя флорентийской коммуны на страже императора»[296].
