Уже в первой книге Маттео Виллани повторяет историю избрания Карла римским королем в связи со слухами о его отравлении. Здесь выделяются два момента: во-первых, по выражению хрониста, «Святая Римская Церковь… распорядилась избрать Карла на имперский трон»; во-вторых, она взяла с него клятву, что он «простит тосканским коммунам все обиды, нанесенные его деду императору Генриху и другим императорам, не будет их притеснять и станет обращаться с ними, как с друзьями»[281]. В конце главы еще раз подчеркнуто, что, находясь при смерти, Карл дал обет в случае выздоровления простить все обиды и никому не мстить – опасения флорентинцев, как видим, были еще очень весомыми. Здесь же Маттео пишет, что, не имея возможности собрать силы для похода на коронацию в Италии, Карл «смиренно и спокойно оставался в Богемии, ожидая своего часа». В начале III книги, подступая к повествованию о приходе императора, хронист объясняет причины конфликта: «тосканские коммуны сохранили вольность и свободу, которая перешла к ним от старинного римского народа»[282], немецкие же императоры возымели обыкновение тиранически покорять итальянцев, отсюда и возникла враждебность к ним. Однако, когда внутри собственно Италии появилась угроза со стороны миланского тирана (архиепископа Джованни Висконти), тосканцы сами хотят пригласить к себе императора на определенных условиях, которые принимает его вице-канцлер[283]. Хронист так комментирует эти переговоры: «указанные три коммуны, Флоренция, Перуджа и Сиена, с общего согласия их жителей, решили быть в подчинении у названного избранного императора на определенных договорных условиях, которые немало противоречили свободе действий имперской власти. Но так как расстроенные дела легче привести к единству и согласию с помощью неких средств, в то время эти притязания не были сочтены неуместными, а согласие государя – недопустимым»[284]. Нужно отметить, что сам Виллани здесь как бы защищает прерогативы императора. В то же время договоренность о том, что коммуны будут фактически оплачивать его итальянский поход, свидетельствует о начавшейся коммерциализации политических отношений (отсюда и повторяющееся ниже сравнение Карла с купцом), которая будет лишь усиливаться на протяжении двух следующих столетий, когда император, а то и французский король иногда выступают в Италии чуть ли не в роли кондотьеров, требуя за свое посредничество и военное участие солидные суммы. Дальнейшие переговоры уже с самим императором заканчиваются безрезультатно, в чем Маттео Виллани отчасти винит флорентинцев: во-первых, они ограничили полномочия послов слишком малым сроком; во-вторых, не всегда правильно себя вели. «Случилось так, что в ходе беседы с послами, один из флорентинцев, который почитал себя более мудрым, чем другие, ибо занимал в коммуне более важное место, выразился дурно и в упрек избранному императору сказал: «Вы прядете слишком тонко» /т. е. хитрите/. Император, знавший латынь, почувствовал бестактность этой фразы, но возмутившись, сдержался, видя, что имперское величие было оскорблено нескромными и низкими словами; однако с тех пор он не хотел слушать этого мудрого посла»[285]. Если даже переговоры велись с переводом на какой-то другой язык, послы должны были знать, что Карл понимает «по латыни» (сам он писал в «Автобиографии», что в совершенстве знает и Lombardicum)[286], т. е. дело не в филологии, а в том, что оратор действительно увлекся и несколько зарвался. Очевидно, тем не менее, что его слова задели за живое и что Карл все же не хотел становиться на одну доску с флорентийскими «купцами»[287].
