Историк Г. Лебедев подводит итоги эпохи «норманнского буйства»: «Феодально-христианский мир Запада выдержал натиск норманнов и отбросил их. В конечном счете он поступился немногим: небольшие группы пришельцев были допущены в состав господствующего класса и получили в лен завоеванные земли на окраинах христианских государств, на морских побережьях Франции, в Италии и Сицилии. За это они были обязаны вассальной верностью феодальным ценностям, они превратились в передовой, отборный отряд романского феодализма, его ударную силу»[287].
С норманнами Империя столкнулась уже в IX веке. Дружины русичей и варягов ходили в поход на Царьград в 860 году под началом Аскольда и в 907 году под началом Олега. Первый поход завершился заступничеством Богородицы за Православную столицу (в честь чего Церковь Империи установила новый праздник – Покров Пресвятой Богородицы), а второй – русским «щитом на вратах Цареграда». Варяги стали набираться в личную охрану императора.
В Южной Италии норманны тоже сначала появились как наемники в 1016 году. Но уже в 1059 году вождь викингов Робер Гвискар получил от папы римского Николая II, интригующего против Империи, титул герцога Апулии и Калабрии. Затем норманны захватили Сицилию у арабов и Апулию у Империи. А в 1130 году папа короновал графа Роджера II Сицилийским королем, то есть легализовал оккупацию имперских владений.
Давние торговые партнеры норманнов иудеи получили исключительные для христианских государств того времени права в Сицилии. Они стали полноправными гражданами с правом ведения любой, без ограничения коммерческой деятельности при полной автономии от королевского суда. Кроме того, им была предоставлена монополия на шелкоткачество и крашение тканей – древний ханаанский бизнес. Впервые в христианской Средневековой Европе иудеям были предоставлены такие исключительные льготы.
Этот симбиоз норманнской военной и ханаанской коммерческой элиты стал гарантом вечной ненависти Сицилийского королевства к Империи. Это королевство также по соображениям конкуренции находилось в перманентном конфликте с торговой Венецией. Но, в конце концов, оба конкурента стали самыми опасными врагами Константинополя в XII веке. Они оба стремились к фактическому уничтожению Империи.
Христианство проникало на Русь постепенно. Оно отнюдь не было вдруг введено Великим князем киевским Владимиром Святым в конце X столетия. Постоянные торговые и политические связи с Константинополем и Болгарией накапливали знания о Христовой вере в древнерусском обществе. «Малое крещение» Руси началось еще в середине IX столетия. Христианкой стала бабка Великого князя Владимира, Ольга. Христиане входили и в число его дружинников. В Киеве к началу его правления уже существовало несколько христианских храмов. И отношение к новой вере постепенно менялось на Руси. Воинственный князь Святослав, сын Ольги, посмеивался над ним. Сын Святослава Владимир изначально был враждебен к христианству. Но затем переменил мнение и стал искать крестителей в столице Империи, желая объединить народ своей бескрайней державы под стягами единой веры.
Русского Великого князя также интересовал стратегический союз с Царьградом. Русь только выходила на международную арену из тени хазарского каганата. Еще Аскольда ромейские источники называют «воеводой прегордого (хазарского) кагана». Отец Владимира Святослав разгромил каганат и вступил в борьбу за болгарский престол, для чего и направился на Дунай, где был разгромлен Иоанном Цимисхием. Владимир осознавал, что именно Империя является самой могущественной державой известного мира.
Но, как пишет историк Д. Володихин, у Владимира Святославича имелась и другая причина остановить выбор на христианстве: «Ислам приняли поздняя Хазария и Волжская Болгария – его противники, и, главное, государства, построенные на совершенно чужой этнической основе. А в Европе того времени продолжалось триумфальное шествие христианства. Южные и западные славяне давно приняли его. В Скандинавии оно исподволь набирало силы, что не могло быть совсем уж безразличным делом для потомка Рюрика. Изо всех соседей-христиан самые впечатляющие культурные достижения могла продемонстрировать Византия и связанный с нею мир южных славян. Ни поляки, ни чехи, ни моравы, ни иные западнославянские народы, ни хорошо знакомые венгры столь высокой, столь сложной культурой ко второй половине X века не располагали. Особое неудобство представляло западнохристианское богослужение, которое велось на непонятной латыни. В восточном же христианстве к тому времени огромная часть церковной литературы получила перевод на язык, который сейчас называют церковнославянским; это делало более легкими и приобщение к новой вере, и богослужебную практику»[288].
