Однако при всей своей хрупкости эта политическая система со-правительства отлично работала вначале: сильная авторитарная власть августов и цезарей давала возможность оперативно разбираться со всеми проблемами и столкновениями в разных частях Империи, разделенных тысячами километров. Там, где один правитель не успевал разбираться с колоссальным количеством текущих вопросов, четверо справлялись отлично.
Но для этого им требовалось совершенно иное оформление властных прерогатив и атрибутов правления. И здесь Диоклетиан, строя Новую Империю, использует опыт Империи Ветхой. М. Казаков пишет: «Политическая система домината являла собой в упрощенном виде формулу, согласно которой император был до-минусом – господином, а все остальные граждане империи являлись его подданными.
Доминат предполагал введение соответствующего дворцового церемониала, подобного тому, что существовал в государствах восточной деспотии. Императоров отличала диадема и шитая золотом пурпурная одежда, они редко показывались народу, а те, кто был к ним допущен, обязаны были простираться ниц, соблюдая ритуал, принятый при дворе персидских царей… Кроме того, система домината вводила строгую иерархию чиновничьих должностей и оформляла бюрократические структуры империи. Ниже божественного императора находилась многочисленная децентрализованная бюрократия, разделенная на гражданскую и военную секции»[178].
Доминат создал для христианских общин Империи новые возможности. Если со сложным, отягощенным республиканскими пережитками, постоянно препятствующим нормальной работе императорской власти аппаратом управления прежних времен трудно было о чем-либо договориться, то при доминате возникла возможность прямого диалога с императорской властью. А императорская власть, в свою очередь, получила возможность решением одного лица определить отношение государства к христианству. В равной мере, конечно, это мог быть поворот как к дружбе, так и ко вражде. Но разница с предыдущим периодом состояла прежде всего в том, что раньше у императоров, которые правили полумонархией-полуреспубликой, не хватало власти для того, чтобы единолично совершить в этой сфере какой-либо кардинальный поворот.
К тому времени, когда Диоклетиан утвердился на троне, Христианская Церковь выросла в большую силу. Епископы обладали значительным духовным авторитетом. Христиане входили в военную иерархию, их было немало в числе солдат и командиров, вошли они и в гражданскую бюрократию. Но Церковь жила своей жизнью, не соединяясь с государственными структурами Империи и отрицая официальную языческую религию государства. Она выросла во влиятельную ветвь власти, своего рода государство в государстве, существующее параллельно бюрократической системе и отнюдь не в союзе с ней.
Высшая власть должна была считаться с этой новой реальностью. Постепенно в сознании Диоклетиана и служившей ему имперской бюрократии выработалось представление о своего рода «христианской угрозе». Хотя новая волна гонений против Церкви могла привести к серьезным внутриполитическим осложнениям и подорвать с таким трудом установленный мир, тем не менее Диоклетиан решился на то, чтобы подвергнуть христиан жесточайшим репрессиям. Христианские общины уже неоднократно испытывали на себе гонения со стороны римских властей, но диоклетиановы по силе превзошли все предыдущие. Большинство чтимых ныне Церковью святых мучеников были жестоко убиты именно в это время.
Однако преследования, пытки и казни привели на деле к тому, что у Церкви только увеличилось число приверженцев, а ее авторитет значительно возрос. Христиане не составляли заговоров, не поднимали восстаний, не пытались свергнуть императора, но в вопросах веры они ему просто не подчинялись, предпочитая терпеть мучения и идти на смерть.
Государственная власть оказалась бессильна в борьбе с Церковью, но тут виной не какие-либо антигосударственные настроения, царившие в христианских общинах, а упрямая твердолобость Диоклетиана в религиозной политике. Империи требовался новый религиозный и нравственный идеал вместо агонизирующего язычества.
Старое, патриархальное язычество римлян умирало. Повсюду распространялась скептическая философия, которая убивала остатки язычества. Общество очень хорошо понимало, что деревенская вера далеких предков совершенно не соответствует тому громадному зданию Империи, которое выросло на месте Римской республики времен Катона и Сципиона. Поклонение простоватым божкам, принесение им жертв выглядело смешным и нелепым как в глазах людей образованных, так и в глазах представителей власти.
В Римской Империи II–IV столетий официальное язычество приняло тот же вид, что и марксизм-ленинизм последних двух десятилетий СССР. Все были обязаны строго придерживаться казенной идеологии, чтобы не утратить репутацию благонадежного человека и не подвергать опасности свой социальный статус, но при этом лишь очень немногие серьезно относились к навязшим в зубах лозунгам.
