Большой резонанс имело в провинции президентское послание от второго декабря, восстанавливающее всеобщее избирательное право. Во многих случаях этого было достаточно, чтобы граждане мирно разошлись по домам. Другие сельские жители, наоборот, заключили из послания, что отныне, поскольку народу были возвращены его. права, они имеют право свергнуть местные власти, находившиеся под влиянием нотаблей. В Ардеше восставшие считали, что принц-президент нуждается в их помощи и просит их направиться в города провинций{234}, а в департаменте Сона-и-Луара восставшие были убеждены, что Наполеон был предан и обратился к ним с призывом защитить Республику{235}. В департаменте Дром префект утверждал, что во многих коммунах народ поднялся во имя Наполеона{236}. А имя Наполеона для народа, без сомнения, означало славу империи, твердую административную власть, процветание и, главное, возврат к политическим и социальным завоеваниям революции. Подобная реакция крестьян на происходящие события во многом объясняется силой наполеоновской легенды.
По рапортам представителей местной власти можно прийти к выводу, что очень часто вожаки тайных обществ шли на прямой обман крестьян, чтобы поднять их на мятеж{237}. С другой стороны, множество крестьян выступили из солидарности с коммуной. Восстание в южных районах страны было прежде всего муниципальным, а уже потом окончилось штурмом префектур. Крестьяне действовали единодушно, что является характерной архаической чертой сельского общества этого времени. Таким образом, крестьяне в своей массе не были социалистами и не думали восставать против главы государства{238}. Они не имели никаких враждебных намерений по отношению к президенту, за которого сами же в подавляющем большинстве голосовали 10 декабря: они восстали в его защиту. Интересно, что многие из участников мятежей искренне протестовали во время допросов против обвинения во враждебных действиях против президента. Среди них были поднявшие мятеж из страха и вследствие угроз, как, например, в Дофинэ, имевшем бонапартистскую репутацию{239}; другие выступили с оружием в руках добровольно, чтобы не нарушить присяги, данной при вступлении в тайное общество{240}.
Провинциальный учитель Жусс, известный своей политической активностью еще со времен выработки конституции Второй республики, в послании на имя президента от 5 декабря писал о реакции на переворот в провинции. Он утверждал, что «переворот, который Вы свершили одним махом, мудро исполнен, он принес облегчение всем добрым сельским жителям, которые восприняли переворот с радостью». И далее он предостерегал принца: «Ваши враги, заговорщики, будь то социалисты, легитимисты или орлеанисты, — могут совершить на Вас покушение». И действительно, тема измены, имевшей реальные основания, стала одним из главных элементов менталитета крестьян, преследуемых страхом аристократического и роялистского заговора. «Необходимо сберечь бесценную жизнь наилюбимейшего народом принца на благо Родины», — так взволнованно заканчивал свое послание Жусс{241}.
Показательна в этом отношении враждебная позиция роялистской прессы, которая до переворота открыто третировала принца-президента, а после него заняла сдержанную позицию, подчеркивающую ее моральное неодобрение. «Лё Сьекль» не выходил с 3 по 19 декабря, а позже он публиковал одни новости без комментариев. Подобную позицию заняла «Ла Газет де Франс», которая ограничилась воспроизведением официальных сообщений вплоть до 20 декабря. Вышедший 12 декабря «Л’Юнион» также предупредил своих читателей, что он останется верным своим принципам. Главный редактор легитимистского издания «Л’Юнион фран-контуаз» увидел в перевороте «акт государственной измены». И чтобы эффективно противостоять перевороту, он предлагал «не выполнять приказов, исходящих от узурпатора, и организовать сопротивление»{242}. В том же направлении действовала и «Ла Пресс», которая на десять дней прекратила выходить, следуя советам Жирардена[20].
Он призывал пассивным сопротивлением остановить в стране всяческую экономическую и социальную жизнь. Но после того, как он был вынужден покинуть территорию страны, сопротивление роялистской прессы стало ослабевать.
