Выборы в высший законодательный орган страны превратились фактически в еще один плебисцит, что, впрочем, не помешало проникнуть туда восьмерым легитимистам и республиканцам. Остальные 253 избранных не были пламенными сторонниками Луи-Наполеона, но лучших кандидатов уже было не найти, к тому же они принесли присягу на верность принцу и Конституции. Собственно говоря, и сами префекты по своим политическим убеждениям представляли довольно широкий спектр: от умеренных республиканцев до легитимистов, а бонапартистов в собственном смысле этого слова было не так уж много{329}. Подтверждением этого тезиса может служить письмо, поступившее в канцелярию президента от человека, имеющего серьезные связи в Париже. В письме, между прочим, сообщалось о ненадежности префекта, который не является бонапартистом и враждебен настоящему правительству{330}. В частности, чиновник, осуществлявший в Гренобле проверку местной администрации по причине многочисленных жалоб на нее со стороны населения, признал ее просто ужасной и ненадежной с политической точки зрения. Под впечатлением от увиденного он требует принятия в кратчайшие сроки мер по оздоровлению ситуации{331}.
Ситуация в стране оставалась очень сложной: несмотря на подавление открытой оппозиции роялистов и разгром социалистов, готовившихся захватить власть, в провинции префекты оказались в затруднительном положении перед лицом двойной угрозы. Из провинции поступали тревожные сообщения об активизации социалистов и революционеров всех мастей. Обеспокоенные сотрудники мэрии Жинеста департамента Об писали принцу: «Принц Луи-Наполеон, спаситель Франции, примите наши уверения в преданности и признательность за героический акт, который Вы имели смелость осуществить 2 декабря, спасший нас от угрозы анархии и жакерии демагогов… Будьте благословенны, принц, за добро, которое Вы сделали… Дайте нам прочные государственные учреждения, которые бы навсегда закрыли пучину революции. Вы — наследник великого имени. Сохраните в силе, — просили они, — принцип назначения сотрудников муниципальных органов, выборы которых дезорганизовало наше сельское население, разделив каждую коммуну на две враждебные части. Когда из избирательной урны появляется администрация, враждебная Вашему правительству и большей части «партии порядка», — это приводит к скандалу»{332}.
Как видно из этого сообщения, социалисты после страшного разгрома, учиненного войсками и жандармами, вновь активизировались. «…Приезжающие из Ниццы удостоверяют, — находим мы в донесении Якова Толстого, — что этот маленький городок является теперь более чем когда-либо вместилищем демагогии»{333}. Таким образом, проблема враждебного отношения элит к принцу и угроза со стороны вновь активизировавшихся социалистов заставили Луи-Наполеона подумать об установлении империи. Морни писал по этому поводу: «Мы движемся прямиком к империи… Эта страна страшно устала от революций, и все, чего она сейчас требует, так это хорошего деспотизма. Она будет служить сколь угодно долго»{334}.
Осенью 1852 года принц отправляется в турне по стране, чтобы успокоить страну и убедить Европу в своих мирных намерениях. Маршрут его поездок проходил по югу Франции и стал своего рода изучением общественного мнения по поводу возможного установления режима империи{335}. Во время остановки в Лионе принц-президент акцентировал внимание собравшихся на принципах своей политики. «…Моя цель заключается в том, — говорил он, — чтобы примирить всех французов на основе крепкой власти, морали, национальной гордости и любви к трудолюбивым и страдающим классам»{336}.
Апогеем турне стала речь принца-президента в Бордо, в которой он предвещал скорое установление режима империи. Речь была программной, и в ней Луи-Наполеон подчеркивал, что «…никогда еще народ так прямо и единодушно не заявлял о своем желании избавиться от беспокойств, связанных с будущим, консолидировав в одних руках власть, которая ему симпатична… Он знал, что в 1852 году общество приближалось к своему концу, поскольку каждая партия заранее утешалась надеждой водрузить свое знамя на уцелевших обломках после всеобщего крушения»{337}. И единственный выход из создавшейся критической ситуации принц видел только в установлении империи, поскольку только она, по мнению принца, могла дать стране уверенность в настоящем и доверие к будущему. И далее он с пафосом заявлял, что империя — это мир, а не война. Что все опасения напрасны и что он хочет прежде всего процветания Франции{338}.
