Империя проклятых полностью

– Это трофей, сестренка, – усмехнулась Киара. – За этот трофей Черносерд отблагодарит всех, кто его доставил. Мы возвращаемся с кровью Льва на наших руках, милая Сорайя. И золотом ворона в кошельках.

Сорайя нахмурилась, явно сбитая с толку. Киара только улыбнулась еще шире.

– Спрячь нашего мышонка, Поэт. – Мать-Волчица взглянула на Хоакина, который как раз подошел с другим клейменым. – Закинь ее к другим нашим ценным трофеям, чтобы она была в тепле и сохранности. А нам с госпожой Сорайей надо бы о многом потолковать.

Хоакин поклонился, легко поднял Диор, уложив ее на руки, как дитя в колыбель, и направился к одному из самых крепких фургонов, стоявших у самого костра. Еще один раб-мечник открыл перед ним тяжелую дверь, и люди внутри отпрянули, широко распахнув от страха глаза. Хоакин нахмурился, оглядывая другие фургоны, стоявшие вокруг огня.

– Все фургоны так забиты?

– По пути сюда мы перехватили еще нескольких беженцев, – ответил мужчина, почесывая жесткую бороду. – А Ларс и Куинн привезли еще один гурт шесть ночей назад. Те сопляки из Авелина, которых Лев выпустил на свободу. Пытались прорваться к Леону.

При этих словах Диор побледнела – было ясно, что мужчина говорил о маленькой Миле и других детях, которые остались на попечении бывшего ученика Габриэля. Она обвела взглядом клетки, затем подняла глаза на юношу, который держал ее на руках, со скорбно-страдающим видом. Все-таки Хоакин Маренн называл Авелин своим домом, а этот дом сожгли просто из целесообразности, чтобы Киаре удалось выследить Габриэля, направившегося в Найтстоун, и бросили на потребу нежити, как только надобность в нем иссякла. Но если в юноше и оставалась хоть какая-то привязанность к людям, с которыми он вырос, его глаза ничего такого не выражали, когда он кивнул на фургон.

– Здесь нет места, – заметил он.

– А ну, пусти меня, – раздался грозный рык.

Кейн шагнул вперед, просунул руку в клетку и схватил первого попавшегося смертного – парня ненамного старше Диор. Юноша вскрикнул, когда рука вампира сомкнулась у него на запястье. Другие люди истошно закричали, когда парня потащили к двери. Он выл, сопротивляясь изо всех сил, но Палач держал его железной хваткой. И пока Диор смотрела на эту сцену, широко распахнув глаза, Кейн обнажил длинные блестящие клыки и вонзил их глубоко в горло бедняги.

Она никогда раньше не видела, как вампир по-настоящему пьет кровь из смертного – те несколько глотков, которые она видела по дороге сюда, не могли сравниться с ужасом происходящего. Потому что в глазах юноши не было страха, когда ему в шею вонзились клыки. В них отражалось блаженство. Он застонал, когда Кейн впился глубже, и глаза юноши закатились, а губы изогнулись в эйфорической улыбке. И если бы его руки не были прижаты к бокам, он бы наверняка обнял существо, которое его убивало.

Потому что Кейн именно убивал его…

– Прекрати, – сказала Грааль.

Она боролась в неумолимой хватке Хоакина, охваченная ужасом и яростью.

– Скажи ему… Нет, прекрати! ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО!

Палач не обратил на нее никакого внимания. Юноша в его объятиях напрягся, дыхание у него стало прерывистым, улыбка угасала. Но вампир все равно пил, стонал, рычал. Издав последний вздох, его жертва задрожала, как любовник, достигший оргазма, каждый его мускул напрягся в истоме. А затем Кейн ослабил свою убийственную хватку, позволив телу безжизненно, с глухим стуком упасть на снег.

Палач ухмыльнулся, между его губ тянулись рубиновые нити украденной жизни.

– Вот теперь и тебе найдется место, девочка.

И, развернувшись на каблуках, он зашагал вслед за Сорайей и Матерью-Волчицей. Диор посмотрела на мертвого юношу, изо всех сил сдерживая рвоту. Хоакин обменялся взглядом с другим рабом, но, глубоко вздохнув, поднял Диор и втолкнул ее в зловоние и давку, царившее в клетке с другими «ценными трофеями», и запер за ней дверь. Его сородич подхватил свежий труп, словно это была охапка соломы, и, не оглядываясь, пара зашагала к костру, а Элайна, виляя хвостом, следовала по пятам за своим хозяином.

– Хоакин? – раздался чей-то голос.

Юноша остановился и повернулся к фургону, куда поместили Диор, заморгав при виде фигуры, которая теперь тянулась к нему сквозь решетку. Конечно же это была Исла, девушка-оссийка, ругавшаяся на Габриэля из-за картошки и сказавшая Диор, что лучше б они оставили ее в покое.

– Исла? – прошептал он.

– Да, это я! – Девушка прижалась лицом к решетке, две родинки на щеке потемнели от слез. – О боже, Хоакин, я думала, ты умер! Я думала, они захватили тебя!

Хоакин взглянул на идущего рядом раба-мечника, на нежить вокруг, на холодный предрассветный ветер, который взметал снежинки между ними. Судя по тому, как Исла говорила о своем единственном, эти двое по-настоящему любили друг друга до падения Авелина. Но теперь, снова встретившись, Хоакин смотрел на нее так, словно она была незнакомкой. Холодно. Жестко. Каменным взглядом.

– Они действительно захватили меня, – ответил он.

И, не сказав больше ни слова, поплелся к своим товарищам.