Диор стояла на коленях на полу своей холодной камеры, разглядывая эти слова на стене. Они были вырезаны там Бог знает сколько лет назад, возможно, рукой кого-то давно умершего.
– Интересно, не утонул ли он, – прошептала она.
Подземелья Дун-Мэргенна представляли собой сырую и холодную яму, вырубленную глубоко под фундаментом замка. Площадь кельи Диор не превышала пяти футов, постелью служило заплесневелое одеяло, а туалетом – ведро. В обитой железным деревом двери было лишь маленькое оконце, через которое проникал свет. Ее притащили сюда по приказу Лилид, и она выругалась, когда рабы швырнули ее на камень, на губах у нее все еще осталась кровь древней.
Ее заперли, и мрак рассеивал единственный химический шар, расположенный у лестницы. Как только шаги рабов затихли, Диор подползла к стоявшему в углу ведру и засунула пальцы в рот, исторгнув содержимое своего желудка. Красное, густое. Задыхаясь и отплевываясь, она, вероятно, догадывалась, что усилия тщетны, но все равно попыталась. И когда ее перестало тошнить, она перевела дыхание и откинула волосы с глаз. Поднявшись на ноги, она встала в центре камеры. И начала танцевать.
Не джигу, не линейный танец и не вальс, нет – она выделывала па, которым научил ее мой брат. Позиция северного ветра. Рабочая нога вперед. Живот, грудь, горло, повтор. Она тренировалась с невидимым мечом в руке и огнем в глазах. Сражаясь с воображаемыми врагами снова и снова, пока дыхание не стало горячим, как огонь, а кожа не покрылась потом, и тогда она, возможно, вернула себе малую толику контроля, который у нее отняли.
Она остановилась, чтобы перевести дух, и кое-что почувствовала – словно что-то мягкое билось о ее кожу. Диор в нерешительности помедлила, но, отмахнувшись от этого ощущения, как от морока, встала в позицию южного ветра и приготовилась начать все сначала. И тут она снова почувствовала это биение. На этот раз ошибки быть не могло.
У нее под рубашкой что-то копошилось.
Для блохи оно было слишком большим, но Диор всегда боялась крыс, и только Дева-Матерь знала, какие еще крошечные ужасы считали это подземелье своим домом. Она выругалась, когда снова почувствовала вибрацию по коже, и сорвала с плеч грязный серый сюртук. Повизгивая и пытаясь смахнуть себя это ощущение, Диор стащила с себя жилет, затем стянула через голову поизносившуюся в дороге рубашку. И, повернувшись к тусклому свету, наконец заметила его, прижавшегося к внутренней стороне ее руки.
Это был мотылек. Мотылек из крови.
Он был не крупнее ногтя большого пальца и плотно прижимался к ее бледной коже. Трепеща своими крошечными крылышками, нежными, как снежинки, красивыми, как лепестки роз, и красными, как конец всей жизни.
Диор вытаращила глаза, и с губ сорвался изумленный шепот:
–
– А, – улыбнулся Жан-Франсуа. – Итак, мы наконец-то подошли к объяснению. А я-то думал, откуда вы знаете, что случилось с Граалем после того, как вы расстались. А вы и не расставались вовсе. – Историк поднял свой бокал и произнес тост. –
Последняя лиат все еще лежала, опершись на локоть, и смотрела на стол голодными глазами.
– Прибереги свою лесть для моего брата, грешник. Для нас она мало что значит.
– Мало – это больше, чем ничего, – улыбнулся историк, поигрывая узлом своего платка. – И не так уж далеко от много. И нельзя не отметить, что вы с Габриэлем оба разделяете склонность к драматизму, мадемуазель: вы приберегали этот лакомый кусочек до поры до времени, а не рассказали мне об этом сразу. Вы с братом похожи больше, чем вы думаете.
– Осторожнее, историк. Ты ранишь наши чувства.
Жан-Франсуа усмехнулся:
– Значит, вы сопровождали ее от самого Кэрнхема?
Последняя лиат кивнула.
– Да, небольшая часть нас. Но пламя почти ничего не оставило, и тогда мы могли только слушать.
– О, Благая Дева-Матерь, это
Диор украдкой огляделась по сторонам, и на ее губах заиграла легкомысленная улыбка. Мы чувствовали, как учащается пульс у нее под кожей, как покалывает плоть под нашими крошечными лапками. Странное ощущение… многое можно узнать, просто прижавшись поближе. Сколько правды таится в этой плоти. Диор встала на цыпочки, чтобы выглянуть в зарешеченное окошко, но увидела только камеру напротив – она боялась, что кто-нибудь мог подслушать, как она разговаривает. Поэтому она забилась в дальний угол, опустилась пониже и зашептала тихо-тихо, словно на кону стояла ее душа.
– Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты в порядке?
Мы ничего не ответили, только терпеливо затрепетали своими крошечными крылышками.
– Ты не можешь говорить, да? Не можешь. – Она поджала губы, кивая. – Но ты же слышишь?
