Империя проклятых полностью

– А потом мы освободили скотобойни в Трюрбале. Лаклан и понятия не имел, что там делали его сородичи. И когда я показал ему зверства, творимые семьей, о которой он так сильно переживал, сквозь темную маску любви пробился мимолетный проблеск ужаса и ненависти. Именно Лаклан рассказал нам, где можно найти его отца. Именно он указал нам путь к Багряной поляне, где Толев разбил лагерь. И хотя в тот день Приор пал от моего клинка, эта была не только моя победа, но и победа Лаки. Когда Толев умер, кровные узы были разорваны по-настоящему, и Лаклан увидел, какой была его жизнь. Он направился к ближайшему костру и сунул левую руку в пламя, намереваясь сжечь метку своего отца. Но я оттащил его. Сказал, что это не его вина. Предложил путь из тьмы к свету. Два года мы сражались бок о бок, пробираясь сквозь адский огонь и кровь. Лаки был не просто моим учеником, а моим младшим братом. Угодником, которого я любил и которому доверял больше всего на свете.

Я опустил голову и провел большим пальцем по имени на своих пальцах.

– А потом он узнал об Астрид и обо мне.

– Ох ты ж, Матушки-Луны. – Феба сощурила глаза. – Это он рассказал вашим братьям о романе?

Я покачал головой.

– Если бы сложилось так, мне было бы легче ненавидеть его. Но честь была для Лаки важнее жизни, и он никому не сказал ни слова. Но я видел разочарование в его глазах, когда он смотрел на меня. Узнав, что я нарушил клятвы, которыми учил его дорожить. Думаю, в этом он винил Астрид. Все еще стремясь удержать меня на пьедестале, который сам же и воздвиг. Но он предупредил меня, что она станет моей погибелью, что Бог обязательно накажет нас за грехи. Естественно, я его не послушал. Настолько был глуп. Глуп и тщеславен.

Я смотрел в грозовую ночь, тяжело вздыхая.

– Знаешь, я до сих пор задаюсь вопросом. Что бы произошло, если бы я послушал Лаклана, когда он предупреждал меня. Да, мы бы не жили вместе, зато Астрид была бы жива.

– Не стоит так думать, – сказала Феба, поднимая голову. – Пролитая кровь – потерянная кровь. Ищи утешение в радости, которую вы дарили друг другу, и сожги все остальное во имя Отца-Земли.

Я только нахмурился, уставившись в темноту. Феба со вздохом поднялась на ноги и направилась ко мне по холодному камню. Я слышал, как билось ее сердце, чувствовал запах дыма в ее волосах и огонь в венах. Она посмотрела мне в глаза, но я отвел взгляд.

– Матери-Луны, на тебе лежит такая тень, что она запросто может поглотить солнце.

– Многие бы сказали, что я ее вполне заслужил, мадемуазель.

Феба покачала головой.

– Я говорила Цветочку и повторю еще раз для тебя: в скорби можно найти утешение. И я понимаю, почему ты считаешь, будто заслуживаешь этого мрака. Легко найти спасение в выпивке, в ярости, послать все к черту и оттолкнуть от себя всех. Ведь кажется, легче жить с холодом, чем с болью, которая непременно придет, если ты снова впустишь в себя тепло только для того, чтобы опять обжечься. Но именно этот огонь и дает нам понять, что мы еще живы, Габриэль.

Я покачал головой, и у меня за спиной возникли две бледные тени.

– Сломанный клинок не починишь, Феба.

– Неужели ты не понимаешь? Мы не ломаемся. Нас уже создали сломанными. Мы не целое. Но если нам посчастливится, если нам хватит храбрости, мы сможем найти кого-то, чьи изломы совпадут с нашими. Как кусочки одной головоломки или осколки одного разбитого клинка. Того, кто по-своему дополнит недостающие в нас фрагменты.

В воздухе витал аромат ландыша, тени у меня за спиной густели, а в опустившейся голове звенело эхо моего обещания земле. Но Феба прижала свои когтистые ладони к моим щекам, заставляя посмотреть на нее.

– Я не та, кто сломит тебя, Габриэль де Леон. Я – не юная девушка, чтобы клясться в верности мужчине, которого едва знаю. Я – дикарка. Я – ветер. Я – колючки и ежевика, кровь и шрамы, и я не люблю тебя. Но я и у тебя не прошу обещаний. И не даю клятв сама. Скажу лишь: я здесь. Мне тепло. А завтра весь мир может поглотить зима.

Феба наклонилась, касаясь губами моих губ, но сердце у меня стучало как бешеное, и я отстранился.

– Не надо, – прошептал я. – Не прикасайся ко мне.

Она посмотрела мне в глаза, на расплавленном золоте играли отблески пламени.

– Хорошо. Я не буду тебя касаться.

Отступив назад, она убрала руку за спину и развязала шнуровку на платье. Часть меня хотела отвернуться, другая – предостеречь ее, но в остальном я был беспомощен и мог только наблюдать, как она, поводя плечами, сбрасывает с себя шелковистую кожу. Ее платье изумрудными волнами рассыпалось по каменным плитам у ног. Феба расправилась со мной одним движением. И теперь, заложив руки за спину и скрестив запястья на пояснице, не сводила с меня золотистых глаз.

– Но ты можешь прикоснуться ко мне. Если хочешь.

Я не мог отвести взгляд, прислушиваясь к мелодии ее изгибов, впитывая россыпь веснушек, татуировки и шрамы. Я почувствовал, как забурлила кровь и участилось дыхание. И хотя любимые тени все еще кружили вокруг, опутывая меня свинцовой паутиной, я вдруг обнаружил, что делаю неуверенный шаг к ней.

Но она тут же отступила.