Империя проклятых полностью

– Ты хочешь? – шепотом спросила она.

Я шагнул ближе, ноги у меня дрожали, как у новорожденного жеребенка, но она снова отступила.

– Скажи это.

Мне не хотелось снова обжечься. Но все же какая-то часть меня жаждала ощутить это пламя, пусть даже на мгновение. В голове зазвучали слова Фионны, что нужно прислушиваться к музыке, держаться, пока я еще могу. И хотя тени продолжали тяжестью давить, мне чудилось, что среди аромата ландыша и сжимавшей душу боли я слышу шепот своей любимой, как когда-то, в далекие прекрасные дни из прошлой жизни.

«Сердца не разбиваются, только саднят».

Я смотрел на Фебу, обнаженную, храбрую, прекрасную, прислушивался к песне шрамов на ее коже. Губы у меня приоткрылись, сухие, как пепел, голодные и жаждущие. И я, наконец, сказал правду, которую, как мне казалось, я не скажу никогда:

– Хочу.

А потом она оказалась в моих объятиях, прижимаясь со всей яростью и жаждой бушующей снаружи бури. Поцелуй ее был страстным и обжигающим, но, верная своему слову, руки она держала за спиной, будто связанные. Она не касалась меня. Но я мог прикасаться к ней.

Я был ужасно неуклюж. Потерял всю свою уверенность. Целую вечность я не имел дел с женщинами. Но она прижалась ко мне. Тело ее было необузданным царством, диким и прекрасным, и я сгорал от желания познать каждый дюйм, позволить губам разжечь огонь среди этих холмов и долин, бросить вызов опасностям, таившимся в самых темных уголках. Но я помнил об осторожности, касаясь ее расписанными серебром руками, и поэтому просто проводил кончиками пальцев по ее формам: медленный, мучительный танец. Я выводил длинные осторожные спирали на ее покрытой мурашками коже, а наш поцелуй становился все глубже. Я погладил длинную, молочно-белую дорожку вдоль ее шеи, где жарко пульсировала жилка, тихо шепча мое имя, и спустился по изгибам ключиц к грудям. Ее сердце бешено стучало под моими руками, а вздохи разбудили давно забытых бабочек у меня в животе. У нее перехватило дыхание, когда я погладил ее, она ахнула, когда я нежно ущипнул ее, и я почувствовал, как она задрожала, когда изо рта у нее вырвался стон.

Феба снова отступила, и я последовал за ней, теперь уже как железо за звездчатым камнем. Она уселась на стол, все еще держа скрещенные запястья за спиной, приподнялась и крепко обхватила меня ногами за талию. У меня чуть не лопнули штаны, когда мы прижались друг к другу, и я скользнул ртом по линии ее подбородка. Ее запах был чистейшим безумием, огненные локоны рассыпались по спине, стоило ей откинуть голову назад. Руками я ласкал ее ягодицы, губами блуждал по шее, и под кожей у нее звучал запретный гимн. Клыки в деснах вытянулись и стали твердыми, и я боялся задерживаться, опасаясь того, что могу сделать дальше. Губы мои опускались все ниже, лаская ее татуировки, захватили в рот твердый, как камешек, сосок, облизывая и дразня. Пальцами я прочертил огненные линии по внутренней стороне ее бедер, и она зашипела от прикосновения серебра, задрожав, когда почувствовала иглы цвета слоновой кости.

– Боже, я должен попробовать тебя на вкус, – прошептал я.

– Я хочу, чтобы ты это сделал, – выдохнула она.

Она еще крепче прижалась к моей груди, и тогда я понял, о чем она говорила. О Поцелуе вампира. Она хотела его почувствовать и утонуть в обещанном блаженстве, воспарить и сгореть в темно-красных небесах. И хотя жажда во мне ревела и брыкалась, как дикая тварь, при этой мысли, я не посмел ей поддаться, опускаясь ниже. Феба со вздохом уступила, раздвигая ноги пошире, пока я осыпал ее поцелуями, кроваво-красные спирали притягивали меня все сильнее, по коже побежали мурашки, когда я встал на колени и погрузился в ожидающие меня шелковистые небеса.

– О Луны…

Она растаяла, почувствовав, как мой язык скользнул в нее, откинулась на стол, выгнув спину и широко раскрыв рот. На вкус она была как огонь и осенняя ржавчина, мед и соль. Кончики моих пальцев все еще блуждали по ее коже, пока язык выводил стихи на ее лепестках, трепетал на ее набухшем бутоне, пока она стонала и умоляла о большем, о богини, о большем.

Я спел для нее песню, старую как мир, просто желая услышать, как она поет свою. В каждом ее напряженном мускуле, в каждом едва слышном вздохе сквозило напряжение: колени у нее приподнялись, пальцы на ногах подогнулись, когти глубоко вонзились в дерево. Она начала брыкаться, умолять, сломленная моими прикосновениями, моим языком, а когда наконец сдалась и нарушила свое слово, запустив пальцы мне в волосы с такой силой, что выступила кровь, из нее вырвался крик, и она натянулась, словно тетива лука, а ее бесформенный возглас сложился в мое имя.

Я улыбнулся этой песне. Но у меня было всего мгновение, чтобы насладиться ее маленьким взрывом, ее землетрясением, а потом мне в плечи впились когти, и она зашипела:

– О Луны, иди ко мне, скорей… – И в голосе у нее звучал адский голод.

Когда Феба подтянула меня к себе, сама рванувшись навстречу, рты у нас сомкнулись с такой силой, что она разбила себе губу о мой клык.

Кровь.