Империя проклятых полностью

«Нет-нет-нет. Ты не понял, что я хотела сказать. П-позор не потому, что ты нарушил свою клятву, мой друг. Но п-позор, что ты вообще дал такой обет».

– А что я должен был сделать? – прорычал я. – Похоронить ее и все воспоминания о ней в придачу?

«Когда крылья Манэ закрывают солнце, делай то, что д-должны делать все. Пой л-ласковые песни для своих усопших любимых. Но потом возьми в руки перо и н-напиши следующую строфу поэмы своей жизни».

– Я ненавижу менестрелей, Пью. Да и петь я ни черта не умею.

«А что ты тогда хочешь? Остаться угрюмым холостяком до конца своих дней?»

– Я не угрюмый. И не…

«Может, побреешь голову, отрастишь б-бороду и сменишь кожаные штаны истребителя вампиров на вретище монаха? Может, и кастрируешь себя заодно, а? В конце концов, для я-яиц очень трудно найти подходящую рифму. Но толку-то от этого вечному вдовцу».

– Пью…

«Быку от сосков и то больше пользы, чем вечному плакальщику от его мужского достоинства. Давай-ка я б-быстро отхвачу тебе ж-женилку – лезвие у меня острейшее. Давай, давай, шевалье, обнажай свой меч и дай мне сразиться с ним, вжик-вжик, и ГОТОВО!»

Я нахмурился, отказываясь поощрять ответом маленькую тираду Пью. Еще какое-то время она продолжала говорить, и ее слова звучали в голове, пока я ехал сквозь окружающий нас мрак. И когда она израсходовала последний из своих каламбуров о кастрации, я заговорил с ней голосом, таким же острым и резким, как и ее обломанное острие:

– Я любил Астрид, Пью. Любил ее тогда и люблю до сих пор. И ничего не могу с собой поделать.

Голос у нее смягчился, звуча мелодично и нежно у меня в голове.

«Я знаю. У тебя было то, чего нет у большинства людей. Но я знала и твою жену, Габриэль. И Астрид никогда бы не попросила тебя оплакивать ее вечно. Отрезать себя от жизни и от любви. Задохнуться в прошлом, вместо того чтобы дышать здесь и сейчас».

Я уставился на серебристую даму, и ее слова эхом отдавались в моем измученном сердце.

«Счастья, прежде всего с-счастья она бы ж-желала тебе. И чтобы я упокоилась рядом с ней. Мой с-самый дорогой друг».

При этих словах в глазах у меня защипало, и я быстро потер их костяшками пальцев.

«Как там огневолосая?»

Я посмотрел на женщину у меня на руках, ее влажные от пота локоны прилипли к щекам. Конечно же я не снимал перчатки – чтобы ладони не мерзли и чтобы не касаться кожи Фебы серебром. Но дыхание у нее было совсем слабое, как у птенца, а под кожей проступали темные вены.

– Хуже. – Я хмуро огляделся по сторонам. – А этому проклятому лесу, кажется, нет конца.

«Здесь так темно. Пугающе. Мне это нрави-нрави-нравится…»

– Напоминает Багряную поляну.

Я скользнул взглядом по колышущимся ветвям, по шелестящим листьям и теням, мелькающим в темноте.

– Ты помнишь тот день?

«…Нет».

Она ответила так тихо, будто выдохнула.

«И-и-иногда… я вообще ничего не могу вспомнить, Габриэль…» – произнесла она удрученно.

– У-ху?

Над головой сквозь вой ветра прозвучал голос, пронзительный, как скрежет когтя по стеклу. Взглянув вверх, я увидел пару сверкающих глаз и поднял Пью, крепко сжав ее в кулаке. Но пульс замедлился, когда я увидела всего лишь сову: рыжевато-коричневое оперение и золотистый взгляд: она изучала меня, склонив голову набок.

– У-ху-ху? Кто таков? – снова спросила птица, хлопая крыльями.

– Габриэль де Леон, месье, – пробормотал я, опуская клинок. – К вашим услугам.