В комнате у меня почти не было мебели – только кровать и стол, на полу лежали меха. Цинна и Феба без особых церемоний уселись у небольшого очага, а Брендан остался стоять у окна. Феба наконец-то избавилась от бального платья, припасенного Диор, и оделась так же, как и ее сородичи, – в выделанную кожу, густые меха и красивый килт черного и зеленого цветов ее клана. Золотистые волосы она заплела в косы, падавшие на плечи, и выглядела она точь-в-точь как королева-воительница. Но когда она встречалась со мной взглядом, я до сих пор видел знакомую мне женщину, которая снимала с плеч бальное платье, не оставляя между нами абсолютно ничего. Наконец я оторвал взгляд от нее и посмотрел на Цинну. Она задумчиво изучала меня, а голос у нее был тихим и туманным, как будто она только что пробудилась от глубочайшего сна.
– Ты привиделся мне во сне, – сказала она. – Черный Лев в красных снегах. С белым вороном на плече, мертвым медведем у ног, змеей на шее и звездой, падающей из окровавленной пасти.
Металл в косах Цинны тихо запел, когда она наклонила голову.
– Кто ты, Габриэль де Леон? Вестник добра или зла?
– Я никогда не верил снам, мадам Цинна, – ответил я.
– А следовало бы. В них обретается истина. – Женщина посмотрела в пустоту поверх моего плеча остекленевшими глазами. – Я вижу призраков, что преследуют тебя, и, кроме того, вижу чертоги твоего беспокойного сердца. Они прощают тебя, Лев. Ты несешь бремя, которое тебя никогда не просили нести.
Я взглянул на Фебу, слегка ощетинившись, желая перевести разговор в практическое русло.
– Полагаю, ваша племянница рассказала вам о Диор Лашанс? Об опасности, которая ей грозит?
– Моя племянница сказала, что вы нашли маленькую Богиню. – Цинна глубоко вздохнула и сжала колени покрытыми татуировками пальцами. – И что моей дорогой Сирши больше нет.
Феба протянула руку и коснулась руки Цинны, а Брендан сжал плечо своей матери, охваченной горем. Но Цинна уставилась на меня, и в ее глазах светились горе и гнев, которые были мне слишком хорошо знакомы. Нет большей трагедии на свете, чем когда родитель переживает своего ребенка, холоднокровка. Ни одно преступление не кажется таким… несправедливым.
Последний угодник вглядывался в мягкий свет шара, упершись локтями в колени. Историк продолжал писать, царапая пером по бумаге, а Габриэль опустил голову, и его черные локоны рассыпались по лицу. Голос звучал мягко, обволакивая, как трубочный дым.
– Знаешь… Пейшенс как-то спросила меня, что происходит, когда мы умираем.
Жан-Франсуа перестал писать и поднял шоколадные глаза на угодника.
– У нее была любимая птичка, – продолжил Габриэль. – Птенец чайки, которого она нашла среди камней. Это существо умирало, но у моей девочки было доброе сердце. Она поселила его в маленькой коробочке, которую я смастерил для него. Кормила его с руки. Назвала Звездочкой, потому что он упал с неба. Но он был слишком хрупким, и однажды утром Пейшенс пришла к нам с Астрид с несчастной Звездочкой на руках, плача, потому что птенчик не проснулся. Вот как объяснить ребенку, что такое смерть. Они неизбежно задают вопрос «Почему?», и, честно говоря, ответить на него по-хорошему невозможно. Мы довольствуемся тем, что рассказываем о Боге, который их любит. О хорошем месте, куда мы отправимся после, где не будет боли. И где нет смерти. Мы воспитываем наших детей с верой в эту ложь. Но моей Пейшенс этого было недостаточно. И она посмотрела на меня глазами, полными слез, и спросила, если Бог так сильно любит нас, почему он вообще поселил нас здесь? Почему он сразу не поселил нас в хорошем месте, где вообще нет смерти?
Историк грустно улыбнулся.
– Она была умной, твоя Пейшенс.
– Как и ее мама.
– И что ты ей сказал, Габриэль?
– Правду. Я сказал, что не знаю. – Последний угодник возвел серые, как грозовые тучи, глаза к небу, и они потемнели от ярости. – Но теперь знаю, ублюдок.
В комнате повисла тяжелая тишина, историк молча наблюдал за человеком напротив. Химический шар отбрасывал на пол длинные тени, бледный, как призрак, мотылек бился крыльями о стекло, но все было напрасно. И наконец Габриэль вздохнул, потирая щетину на подбородке, и продолжил.
Цинна вытерла глаза, но пальцы у нее остались сухими. Сердце женщины переполняло горе, но в ней чувствовалась сила, которую увидел бы даже слепой.
– Я поговорила с Ольд-Сис, сестрами-старейшинами других кланов. Тебе разрешат обратиться к Всематерям, Лев, и представить свое дело на рассмотрение собору.
– Мне? – я нахмурился. – Угодники-среброносцы столетиями охотились на закатных плясунов. Мы убили вашу величайшую королеву. Мне нет места в этом зале. Пусть лучше Феба…
