Положив оружие на плечо, Никита проследовал через зал. Он шел, а его лорды крови стояли, с подозрением глядя на Сорайю. Но юная вампирша уже маршировала в ногу со своим отцом, бросив еще один мрачный взгляд на Киару, шагавшую рядом. За ними последовали остальные, постепенно скрываясь в снегу, пока не опустела вся комната.
Ушли все, кроме Лилид.
Бессердка стояла, поджав губы, и водила позолоченным кончиком пальца по одному из рогов на своей короне. Ее мечницы переглянулись, затем перевели взгляд на Рейн, и вопрос о внезапной возможности был настолько ошеломляющим, что принцесса едва не забыла про Лилид, которая с раздраженным вздохом вскочила на ноги. Рейн крякнула, когда Лилид наступила ей на спину и придавила к разбитым каменным плитам. Щелкнув пальцами, вампирша направилась вслед за братом, за ней скользнули фрейлины и волк, а за ними поспешила Диор, чтобы не отстать на своих нелепых каблуках.
Все вышли через главные двери, прямо в шторм над заливом, где гремел гром. И прошествовали дальше. Мимо любопытных рабов, Хоакина возле конюшни, Батиста в кузнице, маленькой Милы, дрожащей в своей клетке. Мимо развалин Усыпальницы Девы-Матери в Ольдтунн, где смертные в ужасе отпрянули назад, заметив мрачную процессию.
При их приближении со стен раздались звуки рога, донесшиеся до самого Ньютунна. Могучие ворота распахнулись, открывая вид на второй разрушенный город. Тысячи порченых, скрывавшихся среди руин, обернулись на звук, те, у кого еще сохранились остатки разума, воем или шипением выражали свой голод. Оскалив клыки, они выскальзывали из разрушенных домов, воняющих тухлятиной канализационных стоков и разгромленных поместий. Но, увидев Черносерда, начинали дрожать, как собаки перед Повелителем Волков, и прятались назад, в тень.
Диор все это время шла рядом с Лилид, держа руки перед собой, как святая сестра. Но глаза у нее стали серо-голубыми, а едва заметная морщинка на лбу выдавала недоумение по поводу того, что же такое могло отвлечь графа Дивока от его пира. Когда снова прогремел гром, Никита поднимался по лестнице на возвышение, идущее вдоль разрушенных внешних стен. Его лорды крови отступили в сторону, и по правую руку встала Лилид, вглядываясь в темноту.
Они выстроились на вершине разбитых зубчатых стен, являя собой сотни лет и тысячи жизней. Кейн и Аликс, Драйганн и Серый Шут, Сорайя и Киара и остальные. И в темноте Диор услышала мелодию волынки и тихое рычание нагрянувших с нежданным визитом гостей. И хотя Лилид сохраняла маску спокойствия, с губ у нее сорвалось едва уловимое шипение, когда снова прогремел гром.
Ночь была слишком глубокой, чтобы глаз смертного мог хоть что-то разглядеть, и Грааль, прищурившись, вглядывалась. Но тут небо прорезала молния, ослепительный разряд осветил развалины под стенами Дун-Мэргенна, и Диор ахнула, увидев выстроившийся там легион. Массивные фигуры и сверкающие клыки, серповидные лезвия и золотистые глаза, меха в пятнах крови и покрытые чернильными шрамами кожи. Мир снова погрузился во тьму, Диор моргала, а волынки тихо пели о смерти и войне. И снова сверкнула молния, лезвием прочертив дугу в небесах, прокатился по тучам рокот грома, напомнив о клятве, которую он давным-давно дал ей.
Слезы наполнили ее глаза.
Ее шепот затерялся в буре.
– Габриэль.
Я не знала, что чувствовать при виде него.
Радость и ярость. Зависть и гордость. Но голоса в голове пели в основном о страхе. Он стоял во главе этой бури, этой армии Лунного Трона, объятой грохочущим громом, держа в руках обнаженную Пьющую Пепел. Он шагал вперед, а рядом с ним шла Феба а Дуннсар. Огненно-рыжие локоны ведьма плоти заплела в густые косички с золотыми нитями. Кроваво-красный плащ Габриэля и его иссиня-черные волосы развевались на зимнем ветру, а глаза были такого же серого цвета, как тучи, сквозь которые проносился его рев:
– ДИВОК!
Приор Неистовых стоял на разрушенных стенах своего города. Челюсти сжаты, на плече – ужасная Эпитафия, а вокруг – лорды крови, словно темные ангелы. В Киару летели полные ярости взгляды, и Мать-Волчица стояла, склонив голову и сжав кулаки при виде живой легенды, которую, как она утверждала, убила и которая, по-видимому, выжила. Но Никита даже не взглянул ни на свое дитя, ни на ее позор, а уставился на врага.
– Черный Лев! Почетный гость! Добро пожаловать, дорогой! Никита приглашает тебя!
