Грааль оглядела собравшихся, закусив губу. Мы в ярости молотили крыльями по воздуху, молясь Господу Вседержителю, чтобы нам удалось воззвать к ней. Но она смотрела на меня, и мы до сих пор видели ее недоверие и тревогу – из-за того, кем я была, из-за того, что все это значило. И, поджав губы, она взяла фонарь Рейн, кивнув остальным.
– Хорошо, давайте поторопимся.
Мы безмолвно кричали, обезумев от страха. Деклан и Мейрон настояли на том, чтобы идти первыми, Моргана и Джиллиан – следующими, остальные последовали за ними. Они спустились в подземье, и мы ничего не могли поделать. Священная земля словно стена пламени преграждала нам вход. Мы могли только наблюдать.
И молиться.
Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они ушли. Моя плоть сидела с Габриэлем у него в шатре, рассказывая о былых временах и пролитой крови. Но та крошечная частичка меня все это время находилась на пороге в гробницу, наблюдая, прислушиваясь, пытаясь уловить хоть какой-то звук, хоть какую-то зацепку. Нам было трудно удерживать мысли в двух местах одновременно, мы метались между шатром и гробницей, разрываясь между мирами. Мы уставились на изображение Девы-Матери, вырезанное на двери из железного дерева на пороге. Ее застывшее лицо было холодным, руки сложены в молитве, вокруг головы – ореол из древних рун. Время тянулось бесконечно долго, внутри меня остался только страх, который выражали и голоса в голове, – страх и ярость. Но после бесконечной тьмы мы услышали тихие шаги, увидели, как фонарь осветил камень, и, наконец, из дыры появилась Диор.
Глаза широко распахнуты. Губы сжаты в тонкую линию. На лице отражался не столько
– Я не понимаю, – прошептала Джиллиан, подняв полные слез глаза к потолку, словно в поисках ответа. – Не
Так они и стояли в темноте, бледные и испуганные, как будто мир каким-то образом навсегда ушел из-под ног. Но Грааль не медлила, с фонарем в руке она решительно направилась к выходу. Теперь к отвращению прибавилась ярость. Мокрые юбки облепили ее, когда она пронеслась мимо резной двери, выскочив из гробницы Девы-Матери.
– Миледи Диор? – позвала ее Рейн. – Ты куда?
Мы подлетели к ее горлу, но она с шипением оттолкнула нас.
– За долбаной пилой.
– Хочешь выпить?
Мы с Габриэлем сидели в командирском шатре, а снаружи в темноте завывал ветер. Стены состояли из старых шкур, на полу лежали меха, воздух был удушающе теплым. В каменной яме в центре горел костер, и мы уселись как можно дальше от него, подняв глаза, когда Габриэль протянул мне деревянную чашку с чем-то, воняющим гнилыми фруктами, обоссанными пьяными котами.
– Шутишь? – прошипели мы.
– Вообще-то, да. Но, если хочешь, сдохни от гребаной жажды, мне все равно.
Опрокинув в себя пойло, он налил еще. Взяв и чашку, и бутылку, он уселся на меха у очага, держа на коленях пепельницу и не сводя с меня взгляда, так напоминавшего его отца.
– Мне следовало бы убить тебя прямо сейчас, Селин.
– Если ты привел нас сюда, чтобы угрожать, побереги дыхание. Ты пережил падение, которым мы тебя одарили в Кэрнхеме, и выглядишь довольно неплохо, так что прекрати свои…
– Не морочь мне голову, я не про мост говорю! А про вино!
Мы удивленно заморгали. Должна признать, что нас это немного впечатлило.
– Та бутылка «Монфор», которую ты случайно
Мы ничего не ответили, и Габриэль, наклонившись вперед, зарычал.
– Ты говорила, что Эсани, которые крадут души других вампиров, крадут и дары их крови тоже. Ты выпила душу какого-то Илона, верно?
Мы, дрожа, смотрели на свои руки, когда в голове раздался слабый крик.
– Да, это было мое первое причастие. Первый из сородичей, которого меня заставил поглотить учитель. Она была едва ли не птенцом. Ее звали Викторина. Я до сих пор слышу ее голос у себя в голове…
– На мосту в Кэрнхеме, – прошипел мой брат. – Пока спорили мы с Диор, ты нашептывала мне все эти слова.
– Не вини меня за…
– Я виню нас
