С руки Киары все еще стекал ее кузен, но она, прихрамывая, снова направилась к тетушке. Лилид так и лежала с закрытыми глазами на разбитых в щепы бревнах, в нагруднике, раздавленном кувалдой Матери-Волчицы. Киара возвышалась над поверженной старейшиной, окутанная вспышками молний и облаком пыли, сжимая в руке окровавленный молот. И если бы это была история об искуплении или о героях, Мать-Волчица, возможно, убила бы Бессердку прямо здесь и сейчас. Но когда ее племянница высоко подняла оружие, на алые губы Лилид упала капля крови.
И графиня открыла глаза.
–
Кипящая от ярости, но бессильная перед Хлыстом, Киара остановилась.
–
Беспомощная, как младенец, Киара опустилась, когда Лилид поднялась из-под обломков.
–
И, собрав в окровавленных пальцах силу семи столетий, Бессердка снесла голову Матери-Волчицы с плеч, разметав обломки костей и кровь по залу.
И Киара Дивок умерла.
В темной камере в подземелье Суль-Аддира воцарилась тишина, и Жан-Франсуа поджал губы.
– Хм. Позор. Под конец она мне даже немного понравилась.
– Она была чертовым извергом. – Габриэль уставился затуманенным взором на маркиза, голос у него стал хриплым от вина. – Палачом, казнившим тысячи людей. Убийцей невинных женщин и детей. Кровожадной тварью, у которой даже близко не было совести.
– Так я и говорю. – Жан-Франсуа пожал плечами. – Немного понравилась.
Тишину нарушил скрип пера – историк возобновил запись. Последний угодник покачал головой, отхлебнув из бутылки.
– За пределами дуна, – продолжил он, – на стенах все еще сражались угодники-среброносцы с Дивоками. Неистовые несли ужасные потери, а теперь еще прибыли закатные плясуны. Ангисс и Брэндан прорвались вдоль дамб и обрушились на фланги высококровок. Батист бежал с волками, со сломанной рукой. Этот проклятый сумасшедший обмакнул свой боевой молот в смолу, поджег его с помощью огнива какого-то угодника и теперь размахивал им, как горящей сребросталью дубинкой. Битва перемахнула через стены, выплескиваясь во двор дуна, на улицы Ольдтунна, Дивоки метались в своем неистовстве, кружась в Смерче, но весь их порядок рушился в сладких объятиях хаоса.
Никита и Аарон продолжили прорубать кровавую полосу вдоль зубчатых стен, но среброносцы теперь сплотились под предводительством Лаклана. Он был бледнокровкой и сыном могущественного Толева, мой ученик, и он рос среди Неистовых, прежде чем я научил его убивать их. Оставив одного высококровку без ног, а второго обратив в пепел на камне, он бросился на Аарона, скрестив мечи с юным темным лордом.
– Мне всегда говорили, что ты ублюдок, де Косте, – выплюнул он.
– А знаешь, что мне о тебе говорили, мальчик? – прошипел в ответ Аарон, швырнув Лаклана спиной на камень. – Абсолютно
Полетели искры, когда сребросталь Лаклана ударилась о двуручный меч Аарона, и теперь птенец и среброносец сражались клинок к клинку. Они могли потягаться в силе, а возможно, и в ярости, и обоим было что терять. Но Аарона все-таки еще инициатом изгнали из Ордена, а Лаклан дорос до настоящего угодника-среброносца, за плечами которого лежало семнадцать лет войны. Поскольку Аарона слепил свет окровавленной эгиды, хоть и тусклый, меч Лаклана нашел брешь в защите врага. Разрубив плечо Аарона до кости, Лаклан довел дело до конца. Одним движением он полностью обезоружил моего брата. Сверкнув, двуручный меч Аарона отлетел от зубчатой стены и со звоном ударился о камни двора внизу. Обнажив клыки, Лаклан занес свой сребростальной клинок для смертельного удара.
– Я передам Габи, что ты умер достойно.
И в этот момент в гущу схватки с криком бросился Батист, ударив Аарона прямо в грудь. Сцепившись, чернопалый и птенец скатились со стены и рухнули с высоты в пятьдесят футов в окровавленный снег. Лаклан намеревался броситься в погоню за этой парочкой, но когда брат Ксавьер превратился в красный туман всего в нескольких футах слева от него, он понял, что оказался в гораздо более глубоких водах. Он с грохотом приземлился на разрушенные зубчатые стены, с головы до ног покрытый запекшейся кровью, с глазами, сверкающими темными впадинами.
– С божьим утречком, братишка, – улыбнулся Никита.
– Там, у врат, – продолжила Селин, – мы все еще дрались с Душегубицами. Под нами, в Ньютунне, рабы-мечники и грязнокровки сцепились с рубаками и закатными плясунами, но на крыше привратницкой мы сражались в одиночку. Ведьма плоти разорвала своими когтями стальное горло Альбы, Габриэль прижимал ее со спины. У него текла кровь из раны на щеке и на груди, горевшей красным огнем. Этот проклятый свет обжигал глаза не только нашим врагам, но и мне, делая нашего противника еще более опасным. Кожа Алины была цвета темно-серого мрамора, и хотя ее наряд изорвался в клочья, наш клинок не оставлял ран на ее коже – лишь рубцы и крошечные трещинки на руках, груди и горле.
