– Мы бежали вдоль разрушенной западной стены, – сказал он, слегка запинаясь. – Назад, в тыл линии Воссов. Бринн и ее отряд врезались в авангард Железносердов, но продвижение было медленным и кровавым. Я планировал обойти их с фланга и ударить по Душегубицам сзади. Схватив плащ мертвого солдата, я прикрыл свою эгиду, и мы побежали, втроем: Феба, Селин и я, перебираясь через обломки и разрушенный парапет. Дым и снег были такими густыми, что мы казались лишь тенями. Буря и битва – такими громкими, что мы казались лишь шорохом. А запах крови – таким сильным, что они никогда не почувствовали бы нашего приближения. Так мы и бежали дальше, быстро и уверенно, пробираясь сквозь завалы, сквозь бушующий шторм, не сводя глаз с этой парочки.
Они стояли на полуразрушенной арке над внешними воротами, наблюдая за разворачивающейся битвой мертвыми черными глазами. Терпеливые, древние, готовые выпустить из своих солдат всю кровь до последней капли, лишь бы в конце концов получить желанный трофей. Наши воины были измотаны сражением, а войска Восса – еще свежими. Порченые Дивоков атаковали нас бездумно и беспорядочно, а грязнокровки Восса, повинуясь воле Железносердов, делали ложные выпады и маневрировали, тесня Бринн и плясунов там, где они были слабее всего, а затем отступали для перегруппировки. Я видел, как могучая медведекровка рухнула под горой грязнокровок, видел, как падают лунные девы, поверженные залпами огня из колесцовых ружей. Предоставленный сам себе, выводок Фабьена в этот день одержал бы победу. Но отруби голову пастуху, и овцы разбегутся, вампир, а мы, три льва, как мне казалось, могли бы оторвать хотя бы парочку.
В конце концов они все же почувствовали наше приближение – даже с прикрытой эгидой практически невозможно подкрасться к монстрам, которые умеют чувствовать мысли. Но тем не менее в этом хаосе нам это почти удалось, и когда Альба и Алина повернулись к нам, я увидел, как они вздрогнули, как по рядам грязнокровок пробежала рябь. Гремели выстрелы, в нас с разрушенных улиц палили рабы, и пули со скрежетом врезались в камни вокруг, но мы продолжали бежать. От когтей Фебы летели искры, с клинка Селин капала кровь, а в моей голове пела Пьющая Пепел, разжигая огонь в груди – колыбельную, которую я напевал Пейшенс, когда она была маленькой и просыпалась ночью из-за страшных снов:
На нас уставились черные глаза, за ними устремились две черные силы, давя мне на лоб тяжестью кровавых веков. Их разум был настолько стар и холоден, что смертный не мог его постичь. Сколько им лет? Сколько убийств они совершили? Но все же я почувствовал, как они дрожат, глядя на Селин, на кровавый клинок, струящийся у нее в руке, на клыки, сверкающие в челюстях, когда она сорвала тряпки, обнажив руины, оставленные на лице и шее Лаурой.
Я чувствовал это в их шепоте.
Их ненависть.
Их страх.
Габриэль замолчал, когда Селин вскочила на ноги. Последняя лиат, казалось, была захвачена очарованием битвы, как и историк, чье перо летало по странице.
– Мы тоже это видели. Это висело в воздухе. Альба и Алина были дочерями Фабьена, сестрами чудовища, которое убило меня, и то, что мы заметили хотя бы намек на беспокойство в Душегубицах, вызвало улыбку на наших изуродованных губах. Но когда мы попали на крышу привратницкой и увидели, как Габриэль и его ведьма плоти рубились с Альбой, а мы – с Алиной, все самодовольство обратилось в прах. Когда Алина извлекла клинок из своего хлыста и уклонилась от нашего удара, мы оглянулись на нашу частичку внутри Дун-Мэргенна, и с моих губ сорвался шепот:
–
Мать-Волчица добралась до Зала Корон, прячась в тени статуи Девятимечной, вместе с ковыляющими за ней принцессой и Граалем. Но вдруг она застыла, и ее глаза распахнулись, когда холодный голос произнес ее имя. Дым повис на ветру вместе с гимном серебряных ро́гов и волынок горцев, зовущей песнью о грядущем роке. Диор выругалась, Рейн стиснула зубы. Обернувшись, они увидели позади себя три фигуры, не сводящие глаз с вероломной Матери-Волчицы.
Первым был Кейн, на плече которого покоился ужасный двуручный меч Палача. Вторым – покрытый шрамами рычащий Принц. А третьим… облаченная в красивое черно-алое платье, с короной из оленьих рогов на лбу и стальной кирасой на груди…
– Лилид, – прошипела Диор.
– И что бы это значило, милая племянница? – Бессердка улыбнулась, поглаживая рычащего волка по макушке. – Куда же ты направляешься, обремененная столь тяжелым грузом?
