Найберг перевел взгляд на Эренарха, и Харкацус поторопился закончить свою речь – только эта торопливость и выдавала испытываемую им, впрочем, небольшую, неуверенность.
– Ваша преданность Его Величеству вашему отцу вызывает всеобщее восхищение. – Харкацус широким жестом указал на портрет и на звезды, обретя прежнюю убедительность. – Мы пришли сюда с большого собрания Семей Служителей – такого еще не было со дня, когда мы отпраздновали ваше благополучное прибытие. Там мы слышали хор похвал; эти люди готовы посвятить свои сердца, умы и руки вам, последнему живому представителю Тысячелетнего Мира.
Его взгляд перешел с Найберга на Брендона, ни один из которых не шелохнулся. На заднем плане стоял Себастьян Омилов с измученным, почти страдающим лицом, и Ванн с удивлением увидел рядом с ним вошедшую незаметно капитана Нг.
– Собрание носило неофициальный характер, но вопрос единства и направления приобрел такое значение по мере того, как время идет и мрачные известия растут в геометрической прогрессии, что мы пришли к согласию. Мы должны что-то делать, и время не ждет. Мы предлагаем себя вам, как специалисты различных областей знания, для совета... и руководства.
Харкацус снова поклонился, и Брендон снова промолчал.
Харкацус улыбнулся и заговорил опять – чуть громче – теперь он уже не предлагал, а наставлял:
– Если вы позволите мне коснуться личных аспектов, то нельзя отрицать, что вы молоды и никогда не думали, что вам придется занять место своего уважаемого брата Семиона лит-Аркада, а значит, не получили подготовки, которой он занимался всю свою жизнь. Прошу прощения, что упоминаю об этом, но даже ваше обязательное образование было прервано вследствие инцидента, прискорбного, но извинительного юноше, воспитанному в правилах большого света...
– Именно на светском поприще вы не имеете себе равных, украшая собой аристократическое общество, которому столь необходимо держаться вместе в наше смутное время...
Но Брендон молчал.
Улыбка Харкацуса стала слегка натянутой, и Ванн с мрачным удовлетворением заметил испарину на его высоком лбу. В благородно-звучном голосе появились едкие ноты.
– Время поистине смутное, и оно требует от нас, как от наших предков тысячу лет назад, чтобы мы повели людей навстречу смерти во имя победы. Но никто не пойдет за теми, кто в лучшие времена, пусть с благими намерениями, но опрометчиво, переступил через принятые у нас законы и обычаи.
Гнев Ванна остыл, уступив место невеселой уверенности, похоже, Семион все-таки был прав: командовать, не поступаясь при этом человечностью, нельзя. На языке власти «гуманный» значит «слабый».
– Учитывая все эти факты, Ваше Высочество, мы нижайше просим вас принять наше руководство.
И Харкацус, не прерывая последнего поклона, повернулся к Найбергу, теперь полностью сосредоточившись на адмирале, словно Эренарх уже подчинился воле большинства.
Но тут Брендон, в свою очередь, поклонился, и у Ванна перехватило дыхание. В Эренархе не было даже намека на поражение или признание своей вины. В его вежливом жесте все было выверено: от наклона до того, как он обвел всех присутствующих своим пристальным голубым взглядом.
Казалось, что воздух искрит от напряжения; настала полная тишина, и Брендон наконец заговорил.
Нг ощутила почтительный трепет.
В Брендона словно перешла часть силы из отцовского портрета на стене, и все взоры сосредоточились на нем. Она поймала себя на том, что сдерживает дыхание.
– Благодарю вас, эгиос, и тех, от чьего имени вы говорили, за вашу заботу – она приличествует Служителям, которые сквозь все превратности войны пробились к Аресу, последнему оплоту власти моего отца.
