- Правда еще неправдоподобней, чем вы можете себе представить, - проговорил он, напустив на себя не совсем уж напускную злость. - У него в крови белки Тангейзера. ("Черт возьми! Нет, лучше не тормозить.") Мы ловим фирму, которая делает из них новые наркотики, самые опасные из всех известных. Это - правда, почти полная правда, я могу поклясться. Мы ловим фирму. Кто такие "мы", не важно, верно же? Я сказал вам гораздо больше, чем мог говорить. Вместо вас мы могли бы поставить на весь срок своего человека. Но дело гораздо сложнее. Они уже проверили кадры в больнице. Я просто прошу вас: просто помогите поймать очень опасных людей... И еще - пятьсот долларов за неделю наблюдений ("Мать честная!").
Дежурный смотрел то на аспиранта, то на кафельную стену. На кафельную стену он смотрел гораздо дольше, и лицо его все сильнее выражало Досаду от чувства какого-то неисполненного долга.
- Живешь так, никого не трогаешь... - пробормотал он изменившимся голосом. - Я ничего делать не буду. Я поговорю с Колей ("С каким Колей?!" - полыхнуло в мозгу аспиранта.), и вы с ним сами поговорите.
- Это тот, который вчера принимал тело? - с опаской спросил аспирант.
- Он, - кивнул дежурный. - У Коли детей нет, ему рисковать нечем. Он такие темные приключения любит.
- Хорошо. Где он? Телефон его дадите? - не своим, слишком твердым голосом потребовал аспирант.
Дежурный дал.
- Хорошо. Я обязан отблагодарить вас за помощь, - приказал аспирант не столько себе, сколько дежурному, по праву желавшему жить как раньше, спокойной жизнью. - Это ваше.
Он ткнул дежурного, точно зеленым ножом, стодолларовой бумажкой, и тот лишь мрачно вздохнул, принимая такую участь.
- Я полагаю, что всякие инструкции по поводу секретности нашего разговора не нужны, верно? - добавил в общем-то лишнее аспирант. - Для безопасности всех нас...
Дежурный еще раз мрачно вздохнул.
Сам аспирант Ганнибал Дроздов мрачно вздохнул день спустя, когда обо всем договорился с каким нужно было Колей и вручил ему аванс и когда деятельная часть замысла, возложенная на аспиранта Дроздова ("Кем возложенная?" - дважды за это время вопросил себя он) сменилась как бы временным спокойствием и ожиданием грядущих результатов эксперимента. Ганнибал мрачно вздохнул, потому что приказал себе не ужасаться, и не ужаснулся, но его стала мучить совесть и, начав издалека, - с каждым часом все сильнее.
Он о многом подумал - о науке и о высших ценностях, о том, что по складу своей натуры поддался-таки тому самому мозговому искусу, что приводит умных людей к изобретению дьявольских игрушек: атомной бомбы или страшного вируса. Он подумал о том, что цель не всегда оправдывает средства и что такая банальная истина теперь довольно глубоко постигнута им на странном житейском опыте.
В конце концов он дошел до самого необходимого в этот час - до того, чтобы позвонить Аннабель, все ей рассказать и покаяться... да, да, именно ей и покаяться.
Он набрал номер и через несколько мгновений услышал ее голос.
- Аннабель! - произнес он так глубоко, что почти влюбился уже в одни только красивые звуки ее имени.
- Привет, Ник! - легко, от имени и по поручению всего Города Ангелов, приветствовала его Аннабель.
- Я сделал одно большое дело, - неторопливо сообщил аспирант, по мере доклада как бы теряя силы и настроение.
Тут он собрался, изменился, сознательно похолодел и начал с простого:
- Это дело потребовало финансирования.
Никаких проблем! - как-то чересчур радостно, удовлетворенно и вообще чересчур одобрительно проокала на своем языке американская шпионка.
Не то чтобы опешив, но вроде того, аспирант страдальчески улыбнулся в трубку:
- Я хотел бы с вами встретиться.
Он и сам заметил, что попросил о встрече вовсе не тем тоном, что раньше. И вообще получалось, что о встрече впервые попросил он: получалось, что встреча уже была нужнее ему, чем ей.
- Где? - тихо спросила Аннабель, конечно, почувствовав это и удивившись этому.
- Как всегда, - сладив с голосом, сказал аспирант. - Под землей.
Там, под землей, в приятно желтых стенах станции "Спортивная", аспирант Дроздов рассказал агенту ЦРУ все, ничего не утаивая и не утаивая своих с каждой минутой все более покаянных чувств.
- Я понимаю, что дело надо довести до конца... - сказал он три раза, почти не замечая, что повторяется.
Аннабель слушала его и смотрела на него большими темными глазами, и больше сказать о ее глазах ничего нельзя.
- Я знала, что вы придумаете что-нибудь невероятное ("incredible"), - сказала она сначала, когда аспирант замолк и взглядом попросил ее говорить. - Русские всегда придумывают что-то невероятное.
- Ну уж... - по-русски же буркнул аспирант и мрачно кашлянул.
