Я выпрямился, поднял голову:
— Я уже вышел, ваше сиятельство. Император — один.
Лицо Мателлина вытянулось еще больше:
— Личная аудиенция? У вас? За что такие почести?
— Спросите у его величества, ваше сиятельство. Быть может, Император сочтет возможным удовлетворить ваше любопытство. Мое почтение.
Я вновь поклонился и покинул приемную. Скверная встреча. Мателлин любопытен. Но любопытство его сиятельства было вовсе не тем предметом, о котором сейчас стоило думать.
Индат считала, что Рэй Тенал чувствовал себя виноватым — потому прислал подарок. Я не разделяла это мнение. Но, все же, не понимала, что именно им двигало. Я не умела играть в эти игры. Сейчас казалось, что все, абсолютно все здесь разыгрывали какую-то огромную мудреную партию с неведомыми ходами и фигурами. И эта бесконечная игра началась, едва я покинула Альгрон-С. И я уже на поле, с которого невозможно сойти по собственной прихоти. Казалось, я вязну, или меня засасывает огромная воронка.
Я не хотела есть эти конфеты. Из чувства протеста. И целый день пирамида простояла нетронутой. Но как же она соблазнительно пахла! В итоге я сдалась умоляющим взглядам Индат и позволила ей есть столько, сколько влезет. И сама не устояла. Но, чувствуя на языке восхитительную нежную сладость, испытывала раздражение. Меня не покидало чувство, будто я продавалась за мелочь.
Рэй Тенал презирал меня — я прекрасно это понимала. И это мучительное осознание будто выворачивало суставы. Моего происхождения было достаточно для того, чтобы презирать, и Тенала совершенно не интересовало, какая я. Он, не скрывая, заявлял о своих желаниях, буквально ровнял меня с рабыней, которая не может отказать. Но я — не рабыня. Не пустое место.
Я бесконечно думала, будто переставляла по полю фишки. Пыталась собрать в единое целое крупицы своей осведомленности. Но все упиралось в единственный, самый главный вопрос: что будет после? Меня не покидало ощущение, что я — лишь средство, расходный материал, который могут утилизировать, когда он отслужит свое. Император сказал, что этот брак будет тайным до определенного момента. Но момент может не наступить. И тому масса причин. Меня до конца жизни могут продержать взаперти…
Кажется, единственная возможность что-то изменить — заставить считаться со мной. Слышать меня. Хотя бы замечать… Недопустимо, чтобы муж относился ко мне, как к наложнице. Но как это сделать? Я понимала, что действовать нужно прямо сейчас — потом будет поздно. Если я позволю сравнять себя с рабыней — потом уже этого не переменить.
Я осознавала острую необходимость поговорить с мамой — только она одна могла дать мне дельный совет. И плевать на запреты. Я еще не жена, я все еще ношу свое имя. Снова и снова я порывалась приказать Индат доставать галавизор, но останавливала себя, потому что с трудом представляла, как озвучу всю правду. Я должна быть честной, а это значит, придется рассказать все до мелочей. До каждого слова, до каждого жеста. Я боялась, что мама осудит меня за поступок на Форсе. Но еще больше боялась услышать, что я уже совершила ошибку, которую невозможно исправить. Что будет, если даже мама не увидит выхода?
После беспокойной тревожной ночи я все же решилась, но прежде велела Индат причесать меня. Я не хотела выглядеть неопрятной, испуганной или несчастной. Даже надела серьги с перламутром. Я лишь попрошу совета, изложу факты, но не стану рассказывать о своих терзаниях.
Наконец, Индат вытащила из-под тумбы галавизор, достала из шкатулки адресный чип. Я долго грела в ладони металлическую пластину, прощупывала бороздку, подковыривая ногтем.
Индат с беспокойством посмотрела на меня:
— Вы сомневаетесь, госпожа?
Я поспешно покачала головой. Но я, впрямь, сомневалась — боялась доставить маме переживаний. Но она, конечно, и теперь переживала, не зная столько времени, что со мной. По крайней мере, я должна сказать, что я добралась в Сердце Империи, что я жива и здорова. Уже одно только это будет правильно. Едва ли здесь кто-то счел нужным их оповестить. А дальше… дальше я посмотрю по разговору. Это казалось самым верным решением.
Я уселась на мягкий табурет, напротив излучателя, выпрямилась. Вложила в пятнистую ладонь Индат металлическую пластинку:
— Я готова. Запускай. И встань у двери — не хватало, чтобы зашла Вария. Я не доверяю ей.
Индат с готовностью кивнула, опустилась на колени перед галавизором и вставила адресный чип в нужный отсек. Тут же отбежала к двери, как я и велела. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как сердце бешено забилось. Даже не верилось, что я, наконец, смогу увидеть маму, услышать ее голос. Но галавизор оставался мертвым, немым. Я с беспокойством посмотрела на Индат, чувствуя, как внутри разливается ядовитая острая тоска:
— Он неисправен. Наверное, только поэтому до сих пор не спохватились.
