Опир Мателлин, наконец, ступил на площадку и тяжело дышал, переводя дух. Он был намного младше отца, но далеко не юнец, чтобы преодолевать эту лестницу без последствий. Его здоровый глаз лихорадочно рыскал, оглядывая, являл завораживающий контраст с глазом обездвиженным. Опир не имел возможности даже моргать им, и был вынужден согласиться на искусственную роговицу, которая не пересыхала. На большее он не решился, потому что медики не смогли гарантировать ему полную сохранность мозга при коммуникации нервных окончаний протеза. Он предпочел ум эстетике. И это показательно, потому что лишний раз демонстрировало, что было, чем рисковать.
Мателлин, наконец, выпрямился, расправил плечи:
— Снова в одиночестве?
Он не мог не обратить на это внимание.
— Вы очень наблюдательны, ваше сиятельство.
— Неужели снова к его величеству?
Врать было бессмысленно — везде глаза. Донесут, и возникнет больше вопросов.
Я кивнул:
— Мне оказана честь…
Мателлин скривился:
— Я смотрю, почести сыплются на вас с завидным постоянством. Кажется, я могу поздравить вас, мой дорогой? Слышал, вы вступили в право владения имуществом… По какому же случаю такие милости? Никто не объявлял о вашем браке.
Одноглазый урод уже все пронюхал… Это было ожидаемо, не думаю, что отец не предвидел. Но интереса было бы в разы меньше, если бы я не столкнулся с ним в прошлый раз в приемной… И вот теперь… Мателлин любопытен — он попытается вызнать, за какие заслуги я удостаиваюсь личных аудиенций.
Оставалось лишь улыбаться и склонять голову перед его положением:
— У вас прекрасные осведомители, ваше сиятельство… Да, мой мудрый отец, наконец, смирился с моим нежеланием вступать в брак, и пожаловал мне юридические свободы. Конечно же, с позволения Императора. В чем я и спешу выразить его величеству свою благодарность. В будущности лишь четвертым сыном есть свои плюсы, ваше сиятельство — от меня ничего не ждут.
Кажется, он впрямь помрачнел:
— Ирия будет огорчена… Но это, по крайней мере, не лишает ее надежды… как женитьба… — Он помолчал, сверля меня здоровым глазом. — Я рад, что смогу избавить ее от слез.
— Мне жаль, ваше сиятельство, но я должен поторопиться. Мне назначено. Непозволительно заставить Императора ждать. А дочь вы, без сомнения, сумеете утешить. Купите нечто драгоценное. Как водится — нет ничего лучше от женских слез. Мое почтение, ваше сиятельство.
Я, наконец, развернулся и спешно пошел к порталу. Но намек, который скрывали его последние слова, заставил насторожиться. Намек или все же совпадение? Сложно верить в совпадения, если к ним приложил руку Опир Мателлин. Он вынюхивал, все время вынюхивал. И если он каким-то образом докопается до истины до оглашения нового дома, то под ударом окажется не только моя жена, но и я сам. Он костьми ляжет, чтобы не допустить нашего укрепления в Совете — слишком высоки ставки. И что-то мне подсказывает, что стоит ждать визитов… Необходимо обязательно посоветоваться с отцом.
А пока нужно вытерпеть Императора.
Я все еще не верила, что Индат здесь, рядом. Снова и снова искала ее глазами, едва упустив из вида. До вчерашнего дня я не могла даже вообразить, насколько мы приросли друг к другу. Это пугало. И делало меня уязвимой. Отец иногда говорил, что люди, которых любишь, делают тебя слабым. Мне всегда казалось, что он лишь прятался за этими словами, в силу характера боясь выразить по отношению к нам хоть что-то. Но сейчас остро понимала, что, к сожалению, он был прав. Но на Альгроне не от кого было таиться, и говорил он это скорее по какому-то своему внутреннему убеждению, чем по необходимости. А здесь стоило опасаться даже стен, в которые я была заключена.
Сейчас я особенно остро чувствовала это заключение. Настолько, что меня будто выворачивало от необъяснимого внутреннего протеста. Моя жизнь на Альгроне была скучной и серой. Простой и незатейливой, как вездесущие камни этой планеты. Большую часть времени мы с Индат проводили в комнате или на балконе, когда ветер, образовывающийся под кислородным куполом, не швырял в лицо мелкую, как пудра, пыль, липнущую к коже. А единственными развлечениями, кроме чтения и постоянных игр в глупые загадывания, были подвиги стянуть в кухне что-то вкусное или спуститься в заброшенные штольни прямо под домом. И не получить от отца, разумеется. Наше пространство было меньше этого имперского дома, но я чувствовала себя свободной. А теперь… теперь было нечем дышать. Я задыхалась. Замирала от каждого шороха.
Индат доедала мой ужин. От постоянного внутреннего беспокойства, с которым я не могла справиться, кусок не лез в горло. Я даже до сих пор не попробовала капанги, которые неизменно подавали высокой горкой с крошечными серебряными вилочками. А Индат распробовала их так, что едва не теряла разум. Вот и сейчас она уже доедала целое блюдо. Виновато посмотрела на меня:
— Попробуйте, госпожа! Это просто необыкновенно!
