Мне оставалось лишь улыбаться, наблюдая, как она порывисто дышит и закатывает глаза.
— Помилуйте, госпожа! Мне было шестнадцать! Прошло слишком много лет, а вы все еще вспоминаете детские шалости.
— Я вспоминаю то, что мне приятно вспоминать. А помнишь, как ты звал меня тогда? Помнишь? Рина…
Она заглядывала в глаза, поглаживала мой жилет. А меня интересовал лишь один вопрос: как далеко ей приказано зайти? Но я остро понимал, что не хочу это проверять, даже из любопытства. Мне было неприятным все: голос, манера держать спину, ее касания. Даже шорох ее платья казался фальшивым и скребущим. Я будто впервые видел ее.
— Что-то помню, госпожа…
Она вновь тронула пальчиком мой жилет:
— Мне бы так хотелось освежить твою память…
Ирия метнулась с быстротой змеи, впилась в мои губы, обхватила шею. Хотелось отшатнуться, сбросить ее, как упавшее с ветки насекомое. Я слишком хорошо помнил другое касание, от которого мутилось в голове. Только оно казалось настоящим. В это самое мгновение меня уничтожала одна-единственная мысль: что я наделал? Собственными руками…
Я отстранился с трудом, делая вид, что превозмогаю себя. Но ее цепкие тонкие руки оказались на удивление сильными. Она сверлила меня горящим взглядом. Ждала, что я скажу.
Я покачал головой:
— Прошу, Ирия, не искушай меня. Я не хочу пользоваться твоей слабостью. Это бесчестно.
Она широко улыбнулась, и кожа на ее лице вновь угрожающе натянулась:
— Значит, ты искушен?
— Как любой мужчина на моем месте.
Она снова улыбнулась, голубые стекляшки пугающе вспыхнули. Ирия поймала мою руку:
— Значит, ничего не изменилось?
Я покачал головой:
— Не изменилось, госпожа.
Меня спас управляющий, подосланный отцом. Я был совершенно уверен, что сам Максим Тенал все это время скрывался за одной из потайных панелей и видел все до мелочей. Едва Ирия убралась, я достал из шкафа квадратную бутылку красного горанского спирта, плеснул и опустился в кресло. Кажется, дерьмовее я себя не чувствовал никогда в жизни. Плевать на Ирию — я оскорбил единственную женщину, чьи поцелуи действительно важны. Испугался собственных ощущений, того абсолютного восторга, который она дала мне. Моя маленькая неиспорченная безродная жена.
Я никогда в своей жизни не просил прощения у женщины…
Я выплакала все слезы там, в купальне. Прежде сжалась, умирая от понимания, что, возможно, это не конец. Даже мелькнула мысль просто уйти под воду и прервать все разом. Но она породила в груди отравляющую волну — не смогу. Нужно помутиться рассудком, чтобы перестать цепляться за жизнь. Я была еще слишком в сознании.
Я чувствовала себя растоптанной, униженной, жалкой. Замерла у каменного бортика, краем глаза наблюдая, как рабы одевали моего мужа. Хотела лишь одного — чтобы он скорее ушел, потому что в его присутствии мне было нечем дышать.
Рэй не удостоил меня даже взглядом — просто вышел, и каждый стук его каблуков отдавался ударом в солнечное сплетение. Слабее, слабее, слабее. Пока звук не затих за завесой жидкого стекла, отделяющего от покоев влажное марево купальни.
Больше никогда! Никогда я не буду пытаться что-то воображать. Он отомстил за пощечину, сравнял меня с рабыней, растоптал — я ясно понимала это. Он должен быть доволен. А я… больше никогда не позволю себе забываться. Я — Контем. Это не изменить, в какие бы игры не играли титулованные имперцы.
Я пыталась быть практичной, но меня снова и снова скручивало от обиды, от чудовищного подлого обмана, который заставил на какое-то время поверить, что все может быть хорошо. Я ненавидела себя за искренность так, что готова была биться головой о мрамор. Здесь нет ничего настоящего — не будет и настоящей меня. Он — мой законный муж, он в своем праве. Так пусть берет, что хочет, и уходит. Ни крупицей больше положенного. Ни жестом, ни взглядом. Госпожа де Во ошибалась.
Индат поначалу донимала меня расспросами, но поняла, что я не хочу делиться подробностями. По крайней мере, не сейчас. Пересказать все, что было — заново пережить. Вспомнить, как пело внутри, как обжигали чужие руки, чужие губы. Как я на краткий миг вообразила его своим и была совершенно счастлива.
Целый день я пролежала в постели. Ссылалась на головную боль. Даже для Индат. Кажется, впервые за всю жизнь я ей так откровенно лгала. Думаю, она это понимала. Здесь, в Сердце Империи, между нами снова и снова вставала ложь, и мне неумолимо казалось, что мы отдалялись. Крошеными шажками, миллиметр за миллиметром. И я ничего не могла сделать, будто пыталась удержать в пригоршне воду. Но та вытекала. Где-то глубоко-глубоко внутри я понимала, что это неизбежно — мы здесь не уцелеем. И от этой мысли становилось обреченно и пусто.
