Я часто получала от своего мужа подарки. Но любовалась ими только Индат. Меня же не оставляло ощущение, что меня покупают или издеваются. Казалось, он просто прощупывал, когда я сломаюсь. Тогда, на Форсе, он говорил, чтобы я назвала любую цену. Любую. Теперь он пытался добиться этого иначе. И меня не отпускало предположение, что едва я дрогну, он заявит о том, что был прав. Повесит на меня ценник, как на шлюху. И не будет никакой разницы, какая сумма окажется в него вписанной.
Не хочу. Больше не хочу. Я все решила — и так будет спокойнее. Исполнять свой долг и ничего не ждать. Эта мысль спасала меня.
Кажется, сегодня утром мой муж превзошел сам себя. Бриллиантовое колье, которое заставило Индат надолго онеметь. Она вертела открытый футляр перед моим носом:
— Примерьте, госпожа. Ну, пожалуйста!
Я лишь в очередной раз качала головой:
— Нет. Все это не принадлежит мне.
Индат не настаивала, знала, что бесполезно. Лишь касалась камней кончиками пальцев. Наконец, вернула инкрустированный перламутром футляр на столик, но оставила открытым. И все время бросала восторженные взгляды.
— Госпожа, сколько это стоит?
Я пожала плечами, но тут же вздрогнула, заметив, как открывается дверь.
Меньше всего я ожидала здесь увидеть Максима Тенала. Он забрал из рук своей полуголой рабыни конфетную коробку и едва заметно кивнул мне:
— Госпожа…
При виде старика у меня пересохло в горле. Я даже не сразу опомнилась, что полагается кланяться.
Он сделал несколько шагов вглубь приемной и остановился в паре шагов от меня:
— А мой сын? Я надеялся застать его здесь…
Максим Тенал широко улыбался, сверкая безупречными восстановленными зубами, катал во рту леденец. От него несло почти женскими духами и навязчивой сладостью карамели, которая оседала в носу. От меня не укрылось, как он бегло обшаривал взглядом приемную, как задержал внимание на заваленном подарками его сына столике под мозаичной панелью. Я похолодела: Индат оставила открытой коробку с проклятым бриллиантовым колье. Старик подошел, поднял украшенный перламутром футляр. Долго вглядывался в камни, поворачивая так, чтобы в гранях играли ослепительные блики. Посмотрел на меня, и я видела, как дежурная улыбка сползает, линия губ становится жесткой и прямой.
— У моего сына хороший вкус… — Он помолчал, не отводя взгляда, будто проверял крепость моих нервов. — В туалетах. В драгоценностях… В женщинах… Но иногда он склонен переоценивать.
Я молчала, но каким-то звериным чутьем понимала, что Максим Тенал не искал своего сына, знал, что здесь его нет — он явился ко мне. И от этого визита не стоило ждать ничего хорошего. Я постаралась выпрямиться, поднять голову. Старик не должен видеть мой страх. Но в то же время я понимала, что он видел меня насквозь. Знал наверняка, что в эту самую секунду мое сердце колотится до боли, а дыхание обрывается.
Тенал вернул футляр на столик, но тут же кивнул в его сторону:
— Вы знаете цену этой побрякушки, милая моя?
Я молчала. Так же, как и Рэй, он задавал вопрос, любой ответ на который будет выглядеть глупо.
Старик презрительно усмехнулся:
— Сомневаюсь… Откуда вам это знать…
Он медленно направлялся в сторону моей спальной, и я никак не могла ему запретить. Но мне не хотелось, чтобы этот старик отравлял собой комнату, которую я уже привыкла считать своей. Тенал поравнялся с замершей у двери Индат, смерил ее тяжелым взглядом:
— Рабыня, выйди вон и закрой двери.
Индат ничего не оставалось, как выполнить приказ. Я даже не успела перехватить ее взгляд, и будто лишилась поддержки.
Старик нашарил взглядом кресло у окна, уселся, оправив полы рыжей мантии. Опустил конфетную коробку себе на колени и уставился на меня. Молчал и таращился, будто хотел взглядом прожечь во мне дыру.
Я вздрогнула, когда он заговорил.
— Где мой сын?
Я молчала, совершенно растерявшись. Я не видела Рэя почти месяц и не имела ни малейшего понятия о том, где он.
Старик вновь ловко закинул в рот конфету, кивнул несколько раз сам себе:
— Я так и думал…
Его глаза потемнели, сделались колкими и злыми. От него веяло угрозой, которую я физически ощущала, как энергетическую волну.
— Когда он был с тобой в последний раз?
Я снова молчала. Старик будет в бешенстве, если я скажу правду — я понимала это. И сам вопрос… Разве можно вот так спрашивать о подобном? Я изо всех сил старалась сделать вид, что смущена до крайности, но это, судя по всему, не производило никакого впечатления. Его интересовал вполне конкретный интимный вопрос, и он намеревался получить ответ.
Тенал поджал губы:
— Я недостаточно ясно выражаюсь, красавица моя? Надобно яснее? Изволь… Когда мой сын имел тебя в последний раз? Или и это для тебя недостаточно ясно?
Я чувствовала, что заливаюсь краской. Густо, жгуче. Скорее от гнева, чем от стыда. Мне хотелось провалиться. Я с трудом пошевелила губами:
— Пожалейте мою стыдливость, ваше сиятельство. Почему бы вам не узнать подробности у своего сына?
Старик подался вперед, ухватившись за подлокотники:
— А я спрашиваю тебя. И услышать хочу от тебя.
Я сцепила зубы:
— Мне нечего вам сказать, ваше сиятельство.
