— Просто надень.
Она пожала плечами и выполнила просьбу. Не без удовольствия.
Через какое-то время все вернулось. Взгляд Индат потяжелел, она снова облизывала губы и казалась захмелевшей.
А мне стало легче и, наконец, понятнее. Управляющий сам принес мне это колье и велел надеть, утверждая, что это желание моего мужа… Как же подло… И как же просто в этом случае задавать великодушные вопросы, точно зная ответ! Вот почему его так заботило, почему я не ношу его подарки! Организм Индат гораздо восприимчивее моего, вот почему на нее подействовало настолько явно.
Но я не знала толком, что именно искать. Разложила украшение на кровати, под лучами светильников, вглядывалась в камни, щупала — ничего подозрительного. Перевернула и внимательно осмотрела обратную сторону. Ничего, за исключением крошечной мигающей синей точки, похожей на излучатель. Инородной точки.
Я повернулась к Индат:
— Найди управляющего, скажи, что я хочу его видеть немедленно.
Та кивнула и тут же выскочила за дверь.
Управляющий явился тут же. Поклонился, сцепив темные пальцы:
— К вашим услугам, моя госпожа.
Я подошла, подняла колье к самому носу полукровки, ткнула в мигающую точку:
— Вы можете мне объяснить, что это, Брастин?
Тот казался растерянным. Коснулся камней:
— Вы позволите?
Я лишь кивнула.
Он долго крутил украшение перед носом, и его лицо серело. Наконец, он поднял голову:
— Полагаю, я должен показать это господину. Он как раз дома.
Я даже улыбнулась:
— Непременно покажи. Его светлость наверняка достоверно знает, что это.
Он должен знать, что я все понимаю. Обязательно должен.
Мой муж не заставил себя ждать. Он был бледен, брови сведены к переносице. Он сжимал в руке злосчастный футляр. Остановился прямо передо мной и покачал головой:
— Сейя, клянусь, я не имею к этому отношения. Теперь я и сам унижен.
Я подняла глаза:
— Я не ждала другого ответа.
— Поверь мне.
Я смотрела в его глаза, и внутри закипала такая ярость, такая обида…
— Вы все одинаковые. Ты ничем не отличаешься от своего ужасного отца!
Он лишь покачал головой, показал мне футляр:
— Он приходил лишь один раз, насколько я понимаю? Мой отец?
Я кивнула.
— Он трогал эту вещь? Брал в руки?
Я снова кивнула, но не верила ни единому слову.
Рэй кивнул сам себе:
— Мне все понятно, это в его духе… — Он опустил голову: — Такие вещи он подкладывал моей матери…
Он развернулся и молча вышел.
Отец был предельно предсказуем лишь в одном — в распорядке своего дня. В эти часы его вернее всего можно было найти в кабинете, где он просматривал ежедневные отчеты Убер Дека. В одиночестве. Даже Адора в это время не допускалась и караулила за дверью. Отец всегда держал домашние финансы в кулаке, достоверно знал, куда была потрачена каждая четверть геллера. Многие называли это жадностью, он же именовал необходимой практичностью, потому что «без малого никогда не будет целого». Я всегда подозревал, что об истинном размере его состояния не осведомлен даже Убер Дек. И я мог лишь предположить, насколько взбесили отца мои траты на собственную жену.
Я пересек малую приемную предваряющую кабинет, но Адора, стоящая прямо перед запертой дверью, не сдвинулась с места, замерла, поклонившись:
— Ваша светлость…
Она замерзла. Кожа покрылась мурашками, крашенные соски призывно торчали едва ли не в потолок. Я не разделял вкусы отца. То, что все время перед глазами, просто перестаешь замечать. Но ему, как ни странно, не надоедало. Впрочем, как и дяде Таю. Здесь отец оказывался так же настораживающе последователен, как и в своем распорядке и прижимистости.
— Дай пройти.
Адора склонилась еще ниже, грудь отвисла:
— Мой господин не велел никого впускать. Я не могу ослушаться, ваша светлость.
— Дай дорогу, рабыня.
Она не пошевелилась, так и стояла согнутой. Я схватил ее за руку, оттолкнул. Адора лишь пискнула, но больше не могла ничем помешать.
Отец сидел за огромным столом, сплошь отделанным перламутром и опаловыми пластинами. Перед ним были разложены счетные бланки, над столешницей мерцала цветная паутина световых таблиц, списков и калькуляций. Он нехотя поднял глаза от формуляров:
— Что ты себе позволяешь, Рэй? Выйди вон.
— Добрый день, отец.
Я достал из кармана футляр, открыл и швырнул содержимое прямо на стол. Колье грузно и сухо ударилось о гладкую столешницу, проскользило с высоким скребущим шорохом и остановилось, уткнувшись в стопку формуляров.
Повисло напряженное тягучее молчание. Отец выпрямился, какое-то время сверлил меня глазами:
— Что ты себе позволяешь?
— Я жду объяснений.
Отец подцепил сухими пальцами украшение, покручивал:
— Это я их жду… Ты, наконец, прозрел? Понял, что не имеешь никакого права совершать подобные траты без моего одобрения? Кем ты возомнил себя, мой дорогой? Но, лучше поздно… — Отец кивнул на кресло перед столом: — Остынь. Выпей сиоловой воды, вина. А, может, предпочтешь горанский спирт или настойку флакк?
Я не собирался усаживаться:
— Выпью дома.
— Дома… — отец брезгливо скривил губы. — Вот как ты заговорил…
