По закону природы, талантливого (в искусстве) – всегда меньше. Талант – в дефиците. Но он говорит сам за себя. И вот тут-то – в определенной системе общества возникает необходимость дополнить диапазон «талантливое – неталантливое» другим: «правильное – неправильное». И почему-то так получается, что чаще всего талантливое оказывается «неправильным», а неталантливое – «правильным». Равновесие – как будто бы! – восстанавливается. Но это восстановление мнимое. Ибо истинно талантливое не может быть «неправильным». Возможно, оно «неправильно» с точки зрения большинства, а большинство не только не может целиком состоять из талантов, но как раз и выражает в наибольшей степени стереотипное, массовое представление о том, что кажется «правильным» сегодня.
Нехитрая мораль, высказанная одним моим знакомым художником в частном разговоре: «Ты начальник – я дурак. Я начальник – ты дурак» Отсюда вывод: чтобы быть умным, надо стать начальником. Ныне, в связи с приходом новой власти, эта формула видоизменилась: «чтобы стать умным, надо стать богатым». (Американская пословица: «Если ты умен, то почему – не богат?»). То есть на место власти поставлено богатство. Но смена этих категорий существа дела не меняет…
Очевидно, сама природа никогда не даст людям равенства. Но столь же очевидно и то, что люди никогда не согласятся с неравенством по отношению друг к другу. Право личности на своеобразие, на неповторимость оно-то и уравнивает людей. Однако уравнивает лишь духовно!
В неприятии друг другом двух сильных личностей, двух творческих индивидуальностей проявляется универсальный закон разветвления, дивергенции (по Тейяру де Шардену). Но их размежевание, их прижизненный разлад взывает к слиянию в ком-то другом, третьем. Обычно это происходит после смерти антагонистов. Они не только мирно соседствуют на книжной полке, но и дополняют друг друга в нашей душе. (В душах живущих). Для кого-то они могут послужить той взрывчатой смесью, которая обеспечит его взлет.
Неслиянность и нераздельность – и есть формула взаимосвязи личности и коллектива (общества). Человек не сливается с ним, но в то же время неотделим от него, так как несет его – идеально – в себе самом. И в этой формуле нет чего-то сверхестественного, мистического. Разделенность физическая и спаянность духовная – закон человеческого мира.
Одиночество – не бедствие, а естественное состояние на определенном этапе жизни, вернее, духовного развития. До одиночества нужно дозреть. И спокойно нести его бремя. Ибо только так ты сможешь отстоять себя. А вместе с тем – сохранить и оставить что-то свое для других, для той поры, когда тебя уже не будет.
Корни одиночества – всё углубляющееся понимание конформности любой общности, коллектива. А кроме того – нежелание подчиниться другой личности, принять ее деспотизм, пусть хотя бы и интеллектуальный. Художник (писатель) всегда одинок. И это нормально.
Не надо бояться одиночества. Оно – естественная форма развития самосознания («самостояния», по Пушкину). Наверное, это понимали пустынники, отшельники. Отшельничество и было способом духовного совершенствования.
Но одиночество не есть абсолютная замкнутость, изолированность. Оно подразумевает диалог, разговор с самим собой. И это диалог – без масок. Он может быть беспощадно искренен. Ибо сам от себя не спрячешься, не затаишься. Отсюда – напряженность внутренней духовной жизни, делающая отшельника отнюдь не одиноким. Разумеется, уход от мира подразумевает опыт общения с миром. Голоса, которые говорят в нас, – голоса людей.
Может быть, общение – это не путь к объединению, а скорее, – путь к уяснению различий.
У старых друзей остается лишь привычка общения, в частности, как возможность относительно свободного и беспрепятственного самовыражения-самоутверждения.
Наверное, душевная общность может быть только в прошлом. Как очищенное временем, высветленное воспоминание, как память. Но это тоже очень важно, так как без памяти личность теряет самопреемственность, а с нею вместе и перспективу, ибо память становится неким идеалом, проецируемым на будущее.
Счастливым можно назвать только возраст, лишенный собственного разумения, рефлексии. Ну, от трех – до шести. Когда всё еще внове и – несомненно. И мир неотделим от материнского света и тепла, от материнской заботы. Кажется, в семь лет я попал в детский санаторий, и отрыв от мамы был для меня мукой. Тоска по маме и неприятие казенной обстановки, (самого казенного, замешанного на хлорке, запаха) слились в нераздельное чувство. С противопоставления среде начинается и собственная рефлексия, а стало быть, завязывается самосознание.
