Он тяжело опирался на палку с прикрученным внизу куском резины от автопокрышки.
— Чтобы не слишком стучала, а то выдаст меня с головой кадровикам, — перехватив мой взгляд, нарочито беспечно заметил танкист. Однако его лицо под шапкой темных, слегка вьющихся волос, напряженное и озабоченное, неумело скрывало тревогу.
Перед входом в управление кадров притушил недокуренную папиросу и положил ее в коробку «Казбек», лукаво улыбнулся и в то же время смущенно: «Надо экономить, а то чувствую, пачки папирос не хватит: разговор будет, что тебе танковая лобовая атака».
У входа в управление кадров танкист резким движением распахнул дверь и пропустил меня вперед.
— Думал первым приду, а тут уже… — подосадовал он.
И действительно, в управлении, что называется, не протолкнуться: кто сидит, кто стоя подпирает спиной стенку, кто нервно выхаживает взад-вперед по длинному коридору.
Обогнавший нас подполковник («Начальник первого отдела…» — понизив голос, произнес кто-то) дружески поздоровался с майором-танкистом и, взяв его за локоть, увел в свой кабинет.
Кабинет начальника управления кадров рядом. На прием к нему людей тоже немало. И я тут же примостилась у окна в ожидании своей очереди. Спустя минуты через полуоткрытую дверь кабинета, за которой сейчас находился майор, донесся голос начальника отдела:
— Валентин Иванович, нам известно, что врачи еще не считали возможным выписать тебя из госпиталя, ты упросил, настоял, причем двигаться тебе разрешили осторожно и только на костылях, а ты уже «направляйте в часть». Не могу я этого сделать, понимаешь?
— То есть как «не могу!», скажи лучше «не хочу!». Костыли! — вскричал уже фальцетом, еле сдерживаясь, танкист. — Ты видал меня на костылях? Не видал! И никто Вальку Корытина на костылях не увидит. А что с палочкой пришел, — продолжал он на тон же высокой ноте — и даже закашлялся от натуги, — так я фашистскую свору и на четвереньках уничтожать смогу. Да, да и на четвереньках!
Этот крик майора словно бичом стегнул меня по сердцу. Я ощутила боль этого человека и физическую и душевную. И все, что происходило вокруг меня сейчас: снующие туда и сюда люди, обрывки разговоров, — все это вдруг куда-то исчезло.
…Передо мной нескончаемая лента широкого пустынного грейдера, по которому мчится наша заводская машина. Стрелка спидометра быстро отсчитывает километры, но кажется, конца пути не будет. То и дело — как будто это могло помочь! — я поглядывала на часы: не опоздать бы, успеть к назначенному времени на совещание в обком партии. Дорога неблизкая. Стараясь отвлечься, всматривалась в чистое, утреннее небо, на котором белел тоненький серпок месяца. А вдалеке, растекаясь оранжевыми отсветами, разгоралась заря.
И вдруг взгляд вонзился в огромную грузовую машину. С бешеной скоростью она неслась прямо на нас.
— Лево руля! — крикнула я шоферу (встречная машина шла по нашей стороне), инстинктивно отпрянула назад, и в тот же миг обрушился страшный, огромной разрушающей силы удар. В ушах — треск, звон. По лицу, рукам ударили осколки стекла, перед глазами забушевало пламя и — жизнь ушла…
— Ну, пойми, не могу я, командир танкового батальона, сидеть и ждать, пока нога способна будет краковяк плясать! — настойчиво наседал на несговорчивого начальника майор-танкист. — Батальон мой все время в боях. Хлопцы ждут меня ежеминутно. Рана зажила. А нога… Да шут с ней, с ногой, честное слово танкиста, не подведу!
Правильно комбат! Можно, можно одолеть любые боли. Стремление быть сейчас, сию минуту, на фронте сильнее тех болей. Зайти бы к этому начальнику и подтвердить ему, что можно, нужно поверить и помочь этому майору.
Вот и моя нога после аварии не так-то легко включалась в жизнь, как и не легко заживала рваная рана.
«Скажите спасибо, что сохранилась нога, ведь висела на нитке от самого бедра», — успокаивал профессор — хирург московской больницы. На «нитке» висела, а выдержала солидный груз, когда я долгие недели лежала на вытяжке. А когда, нарушая все предписания врачей, поднялась, то довольно скоро забросила костыли, хотя жесточайшие боли не отпускали ни днем, ни ночью. Ковыляла с помощью палочки. Потом отказалась и от нее. Нога не шагала, — плелась, стала короче здоровой. Значит, хромота?! «Да, это неизбежно», — уверенно отвечали врачи. Только не это! И что же? Одолевая хромоту, терпя боли, приступила-таки к работе. Будет и Корытин воевать, только поверьте ему!
— Товарищ подполковник, — голос танкиста звучал теперь твердо, решительно. — Прошу тебя, будь другом, поддержи перед начальником управления. Все равно отсюда без направления в свою часть не уйду! Ты смотри сам, какой же я инвалид?
И резко поднявшись, Валентин Иванович хотел шагнуть без палки, собрав видимо всю волю, и… не смог.
Он стоял по-ребячески растерянный, глубоко несчастный. Замерла и я, видя через полуоткрытую дверь его переживания, ощущая на себе все, что с ним происходит. К нему подошел начальник отдела, усадил, начал успокаивать:
