— Ну, зачем ты так, Валентин Иванович, мы все тебя знаем как отличного боевого офицера, поправишься и сразу направим тебя в твой батальон.
Но тут майор снова рывком поднялся, придвинулась и я ближе к двери: глаза у майора сама решительность, брови нахмурены, мышцы лица напряглись. И он шагнул, устремившись к двери без палки и, вернувшись, не просто сел, а рухнул на стул. Прижав руки к губам, чтобы не вскрикнуть, я приросла к месту у двери.
— Вот так, брат! — повернувшись всем корпусом к подполковнику и обливаясь потом, задыхаясь, говорил Корытин: — Пойми, нога цела, кости срослись. Бегать не могу, это верно, но это не беда, я ведь танкист.
И уже со слезой в голосе повторил:
— А хлопцы ждут не дождутся. Ну прошу тебя, будь другом, поддержи перед начальником управления.
В это время работник отдела вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.
Но меня словно пригвоздило к этому месту, будто там, за этой дверью, решалась и моя судьба. «Хлопцы ждут не дождутся», — негласно повторяла я слова Корытина. Как-то по-особому близкими были мне его переживания. В самом деле, что физические боли по сравнению с тем, что «хлопцы ждут», война идет, а ты в тылу. Моя тоска по заводу, по людям завода так огромна, что разрывы бомб, артиллерийская стрельба, опасности, боли — ничего не в силах выжечь, унять эту тоску. Так и он, Корытин, тоскует по своему батальону.
Как подумаешь, стоит наш обескровленный, мертвый завод — там, за линией фронта, — и становится невозможным остаться в тылу.
Долго еще был в кабинете Валентин Иванович и наконец вышел, легко опираясь на палочку с резиновым набалдашником. Сразу к нему подошел танкист с раненой рукой.
— Да ты, бродяга, чуть все дело не испортил, думал упадешь. Ну, молодчина, выдержал все же. Говори, что, чем кончилось, — торопит его друг. Он тоже переживал. Пока Корытин был в кабинете, танкист был нем, весь напружинился.
— Подожди, брат, дай хоть пот вытереть, — со счастливой улыбкой произнес Валентин Иванович. — Это тебе не то, что в бою, тут дело посложнее.
И они пошли на перекур на лестничную площадку. Там фронтовые друзья, опаленные войной, продолжали строить планы, ожидать и надеяться на получение направления в Действующую армию, на фронт.
Я радовалась вместе с майором, хотя он прошел мимо, даже не заметив меня, — приятно было чувствовать, что Корытин добился своего и снова будет уничтожать фашистскую свору, как он это делал и до ранения.
Тем временем подошла моя очередь. Я полагала, что вполне подготовлена к встрече с начальником управления кадров, но стоило взяться за ручку массивной двери — и сердце заколотилось так, что казалось и дышать нечем.
Одновременно со мной начальник управления, пожилой генерал, принимал еще одну женщину, жену командира-фронтовика. Тщательно подбирая слова, он сообщил ей о героической гибели мужа. И как ни старался смягчить жестокую правду, а она, эта правда, тяжко обрушилась на молодую женщину.
Не плакала она. Сжав руки в кулаки до хруста пальцев, смертельно побледнев, она встала и с невыразимой тоской, с болью и глубокой любовью произнесла, смотря куда-то вдаль, только одно слово: «Коленька» и рухнула тут же на пол. Это было тяжелое, глубоко ранившее человеческое горе.
Женщину привели в чувство, она ушла.
— Вот, видите, что такое фронт, какова война!.. — еще не переборов охватившего его волнения, генерал шагал из угла в угол по своему просторному кабинету.
Подумалось: может и принял меня генерал именно в этот тяжкий момент, зная о цели моего прихода. Потом он сел и внимательно посмотрел на меня, готовый слушать. От того, что нервничала, я говорила сбивчиво, неубедительно, все заранее подготовленные аргументы непостижимым образом улетучились из головы. Удрученная таким неудачным началом нашего разговора, я сникла и оборвала себя на полуслове.
— Ваша специальность, конечно, где-то смыкается с танковым родом войск, — генерал словно не замечал моего состояния, и постепенно я успокоилась. — Что, если вам пойти на один из танкоремонтных заводов, здесь, в Москве? Сейчас у нас как раз есть вакансия начальника завода. Призовем вас в армию, присвоим воинское звание, и вы сможете полностью использовать свой опыт… Фронт, сами видите, штука жестокая, — повторил он.
Чем не серьезное предложение?.. Но что делать, если оно все же было несозвучно моему душевному состоянию, моим стремлениям? В тот день я ушла из управления кадров, не дав никакого ответа. Не могла его дать, я рвалась на фронт, а мне доказывали, что любой труд во время войны, куда его ни приложить, направлен на защиту Родины; и хотя это было правильно, но тогда, в первые дни, недели и месяцы войны, казалось, что только на переднем крае решаются судьбы нашей Родины.
