— Только бы тучи нанесло и солнце закрыло, — посматривая на небо, говорят провожающие.
— Наших детишек прикроют с неба «ястребки» краснозвездные, — успокаивает их Евдокия Тихоновна.
Но разве может успокоиться мать, отрывающая от своего сердца родное дитя, и слезы, как море, не высыхают.
А дети, глядя в небо, твердят: «Мамочка, я хочу, чтобы солнце, чтобы свет и чистое небо было, я не хочу тучи».
Но вот появились вражеские самолеты и последовала команда «ложись!».
Недоумевающие детские глаза тянутся к солнцу, а его закрыли черная свастика и падающие бомбы.
Забушевало, запротестовало спокойное море, вздымая фонтаны брызг, песка и гальки.
Сбросив часть своего груза, вражеские самолеты улетели, испугавшись защитного огня наших зениток.
Затихло все, успокоилось море, и опять светит солнце, пароход ожидает детей, а они уже смотрят на этот покой, на солнце: «Не надо тебя, пусть тучки тебя закроют, с тобою страшно!»
Пришла война, и чистое небо, яркое солнце, серебристая луна стали нежеланным, не радуют больше, а страшат.
«О, ужас, опять солнце выглянуло».
«А луна, как на грех, светит ярче, чем когда бы то ни было».
«Прикрыла бы нас туча», — мечтают и отъезжающие, и провожающие.
Враг не щадит никого и ничего, и он пикирует, гоняясь за кораблем, на борту которого невинные дети, и над кораблем завязывается воздушный бой.
На берегу, забыв о всякой опасности, стоят провожающие, и кажется — переживаниями материнских сердец они способны одолеть любого врага, любые страхи.
Пришла война.
Взрыв огромной силы, словно землетрясение, качнул восьмиэтажный дом. Со звоном вылетели стекла, вывалились рамы окон и наружных дверей, грохнулась люстра, посыпалась штукатурка — шум, грохот, треск…
Ткнулась головой в стену, ища защиту, но в то же мгновение вскочила — пронзила одна мысль: завод бомбят, быстрее туда…
Темное небо прочерчивали трассирующие снаряды, метались яркие лучи прожекторов. Со всех сторон неслись гудки, сирены воздушной тревоги, и сквозь них доносился рокот самолетов, стрельба.
Я стояла на балконе московского дома, заваленном осколками стекла, а напротив через улицу над Парком культуры имени Горького висело, словно шар, громадное, красноватое облако пыли и газа — как над доменными печами. Пахло гарью. Но это был не завод!
Вражеские самолеты с большой высоты сбрасывали бомбы, стремясь разрушить Крымский мост. А я стояла, и только одна мысль сильнее этих взрывов пронзила всю меня — нет больше нашего завода! Нет того завода, что денно и нощно творческим трудом коллектива выплавлял металл, строился, расширялся. Война разом отсекла все, чем заполнена была жизнь в славную страду пятилеток. И эта боль, эта тоска по заводу, по его людям оказалась не подвластна времени.
Перед глазами неотвязно вставали одни и те же картины: потоки жидкого чугуна, выпускаемые из доменных печей, ярким фейерверком падают в ковши. На литейной канаве по изложницам разливается сталь и вокруг веселым хороводом искры. Под валками блюминга обжимаются горячие слитки. Цехи завода шумят — заняты созиданием.
И в эту мирную творческую жизнь ворвалась война.
…Я стою на балконе, с ненавистью наблюдаю, как проносятся в небе одиночные вражеские самолеты, и хотя они бессильны прицельно сбросить свой смертоносный груз, но ведь они над Москвой!
Мысли, воспоминания опережают друг друга… Не ожидая конца воздушной тревоги, быстро оделась и направилась в Наркомат обороны, куда накануне была вызвана. Иду по набережной Москвы-реки. На углу Якиманки горит дом, пожарники здесь орудуют; рядом на крышах домов дежурят жильцы, как, бывало, рабочие на крышах цехов нашего завода — ведут борьбу с зажигалками.
В бюро пропусков Наркомата обороны, несмотря на ранний час и воздушную тревогу, военных полным полно. Сидят кто где, но больше всего, как, бывало, сиживали рабочие, — на корточках и курят. Дым стелется ступеньками, перебираясь снизу вверх, то густой махорочный, то светлый от папирос.
Двое молодых ребят стоят в стороне, тоже одеты в штатском, и я стала ближе к ним. Место, на случайно оказавшемся здесь стуле, уступает какой-то командир.
— Садитесь, ожидать долго. Вы на работу оформляетесь? Нет? Так, может, к отцу или к мужу пришли?..
И все сыплет вопрос за вопросом. Попался же такой говорун и обижать его не хочется, ведь офицер, рука подвязана на косынке защитного цвета, на правом виске седина проглядывает, а он совсем молодой хлопец. И чем-то напоминает старшего сталевара Алексея Бредихина. Командир еще что-то спрашивает, а перед глазами заводской сборный пункт, расположенный на стадионе.
…Бредихин с дочкой Олечкой сидит на траве, он отказался от брони, добровольно уходит на фронт.
Руки Алексея сжимаются до боли, будто в них оружие, чтобы уничтожить, отомстить врагу за вот эту, такую трудную, такую несправедливую, вопиющую разлуку отца с крохой дочкой, которая остается здесь одна. Ее надо защитить, надо защитить свою Родину.
