Сперва мы ехали полным ходом, без остановок, день выдался солнечный, и мне все представлялось в лучшем виде. За Малоярославцем дорога оказалась забита скотом. Шофер притормозил: не пробиться! Впереди густая завеса пыли и медленно перемещающаяся живая масса: облепленные грязью, с впалыми боками, с торчащими ребрами, тычась друг в друга мордами, с трудом передвигая ноги, плелись коровы, а по обочинам такие же пропыленные и усталые шли сопровождавшие их люди. Колхозы перегоняли свои стада в глубь страны. По обочинам дороги, то здесь, то там, лежали убитые телята, коровы, неподалеку горели дома. Везде видны следы недавней бомбежки. Остановиться бы, пропустить эту массу скота.
А старшина не останавливается, он рвется быстрее вперед и требует пробиваться сквозь эти «колонны». У сержанта слезы на глазах, у меня сердце разрывается.
— Товарищ старшина, здесь вот речка недалеко, может пропустим их, они быстрее напьются и немного отдохнут.
— Надо пробиваться! — твердит старшина. — И мы двигаемся, то стороной объезжая, то тесня животных, и наконец машина пошла полным ходом по свободному большаку.
Вскоре показалась притулившаяся к обочине дороги деревушка, над ней в небе медленно тянулись вражеские бомбардировщики.
— На Москву идут. — У старшины заходили желваки на щеках, он остановил машину под деревом.
— Немедленно в укрытие! — крикнул он. — Вот туда, к крайнему дому! — И побежал. Мы с водителем — за ним.
Мысль, что фашисты летят безнаказанно, неся смертоносный свой груз, заставляла до боли сжимать зубы и забывать о страхе. Но что это?
Над деревней пронеслись три краснозвездных самолета. Вот они развернулись, резко взмыли вверх. Завязался воздушный бой, короткий, ожесточенный. Один из вражеских бомбардировщиков вдруг накренился, ввысь устремился хвост пламени и дыма, а он камнем — вниз.
Радость переполняла нас, мы что-то кричали, кричали нашим летчикам и выбежавшие из изб женщины, старики, мальчишки…
Вражеские бомбовозы снизились, заметались, под натиском наших «ястребков» стали разворачиваться. Загорелся еще один самолет. Чей?!
— Ихний, ихний, — возбужденно повторял кто-то.
Хотелось верить, что «ихний». Скорее всего, так оно и было. Остальные бомбовозы потянулись на запад.
Как только воздушный бой закончился, наша машина тронулась в путь. «Надо спешить, чтобы своих застать», — твердил старшина.
Все мы будто наэлектризованы, настроение воинственное. Гнетущее чувство, возникшее при виде измученного и еле державшегося на ногах скота, горящих домов, уступило место уверенности — ведь своими глазами видели, как наши летчики сбили фашистских стервятников — бить их надо, только бить…
В Сухиничи приехали вечером. Расспрашивали всех и каждого военного и наконец наткнулись на старшего лейтенанта из саперного батальона. «Только вчера видел Ивана, когда грузился эшелон», — сказал он мне и камень с души свалился: жив Иван, воюет!
— Не знаю, уехали ли, а может, остались в деревне, скорее всего там. Поезжайте. Тут уж недалеко. Наверное, встретите его… — советует он. Старшина поддерживает его: надо ехать.
Мы едем, а душа ликует, Иван жив! Вот бы стать с ним плечом к плечу, но надо вернуться в наркомат, еще раз проситься в армию, ведь вот какая жестокая война идет рядом с Москвой.
Над Сухиничами ночью, куда глазом не поведешь, везде висят «фонари», — все освещено, враг следит, наблюдает, боится, как бы внезапно на него не напали. Земля-то наша, родная, и горит она под ногами врага, он устремился вперед, но он боится ударов не только встречных, но и в тылу они его настигают. «Он боится леса, в случае чего — вы передвигайтесь лесом», — советует старший лейтенант.
На рассвете следующего дня въехали на окраину той деревни, которую назвал нам старший лейтенант. Это и была деревня Бытыщи. Ехали медленно. Настораживало, что на всем пути не встретили ни одной военной машины, ни одного человека.
— Что-то не то, — говорит немногословный старшина. И это его выражение совпадает с моими мыслями.
И все же продолжаем продвигаться вперед. Едем по грейдеру, по сторонам деревья, лески и перелески, ветер заденет верхушки деревьев — они начинают клониться. «А если не ветер, а враг», — его не видно, но он ощущается на каждом шагу, вот валяются срезанные обожженные деревья, видны и воронки, большие и малые.
— Это от бомб, — говорит старшина и сурово сдвигает брови, а взгляд нацелен вперед, он одновременно смотрит вверх и по сторонам.
Вдруг крик.
— Дяденьки, не езжайте туда, там немцы, они только подошли, — и кричит, и руками машет. Остановили машину, а перед нами мальчонка босой с непокрытой головой, заросшие спутанные волосы нависают на воспаленные глаза. — Не езжайте туда, они остановились перед самой речкой, вы успеете уехать обратно.
Через плечо мешочек на веревочке, он не садится в машину.
— Мне надо туда, — говорит он многозначительно и показывает на запад.
А из крайнего дома бежит женщина, тоже машет руками и, запыхавшись от бега, прерывисто говорит:
