— Только не думайте, что я трус. В школе я выиграл не одно пари по храбрости: и вечером спускался в темную яму на пустыре, и на кладбище ходил после двенадцати, и выигрывал спор. Плавал между водорослями на спор и не боялся сказок, что водяной утащит. И сейчас не думайте, что я боюсь. Хочется уж если отдать жизнь, так за большое дело — на поле боя, а не вот так, из-за угла.
И говорит Коля больше для того, чтобы заглушить все же чувство страха. Не обходит оно и меня.
В лесу темень беспросветная. Мелькнуло что-то белое, большое — так это же береза, но пока она предстанет березой, в ужасах, страхах она кажется чудовищем и, конечно, замаскированным врагом. Но идет работа, надо строго ехать по следу, не сбиться с пути, не потерять впереди идущие машины, вовремя затормозить, вовремя нажать на акселератор и газку подбавить, когда это надо, да так, чтобы не очень шумно было, — все это да и жестокие боли отвлекают от страхов.
А вот было ли страшно, когда по другой стороне железнодорожного полотна показалась колонна вражеских мотоциклистов? Об этом тогда не думалось. Чудовищным казалось другое — то, что по своей собственной земле мы были вынуждены ехать крадучись.
— Стой! — расслышала я срывающийся мальчишеский голос, в глаза ударил свет.
Машины затормозили. К нам подошли двое пожилых мужчин с винтовками и мальчишка-подросток с фонариком в руке. Пучок света заскользил от одной машины к другой, по всей колонне, и я успела разглядеть за спиной у этого мальчишки карабин, — точь-в-точь такой же, какой был у нас в Доме рабочего подростка. И точно так же карабин свисал почти до самых пяток, как и у наших мальчишек во время ночных дежурств у мастерских. Я даже вышла из кабины и будто прикоснулась к далекому своему детству…
Ночь темная, холодная. Немцы рядом, а они, пожилые и несовершеннолетние, стоят и будут стоять, если надо, насмерть, пока не выполнят своего задания, пока не получат другого задания.
Показав нам дорогу на заправочную, где вот-вот должны были взорвать бензохранилище и цистерны с горючим, они остались здесь в этой зловещей темноте…
— До свидания, товарищи, мужества вам и боевых успехов!
На территории бензохранилища — секретарь горкома и с ним небольшая группа людей. Они торопят нашу заправку:
— Быстрее, товарищи, быстрее, видите луна выходит, а враг рядом.
Везде таблички: «Курить запрещено», «Опасно».
— Опасно здесь задерживаться, сейчас начнутся пожар, взрывы, — надо лишить врага возможности пополняться горючим.
Люди одеты в стеганые фуфайки, подпоясаны ремнями, а на ремнях оружие, и как на нашем заводе, когда ворвалась в нашу жизнь война, страха нет, есть суровость, есть решимость бороться. Заправили мы не только баки, но и любую свободную тару и взвалили сколько возможно было бочек с горючим в кузова. Помогали нам все, а больше всех, отдаваясь весь работе, трудился начальник станции, что нас привел сюда.
— И ты здесь, Евсюков, значит, там уже все… — Кирилл Спиридонович подробно отчитывается перед секретарем горкома и получает, видимо, новые задания, так как слышится: «Есть» — короткий воинский ответ, вмещающий в себе только действия.
Секретарь горкома порекомендовал нам ехать в сторону Гжатска.
— А на Москву надо искать какую-либо оказию, отсюда сами понимаете это невозможно, — прощаясь со мной советовал он.
Мы выезжали ночью, луна по небу блуждала, то появится хрустальная, светлая, то скроется за темной полосой облака, будто за горизонтом, долго скрывается там и снова вынырнет, освещая нам путь, который определяется уже только по карте и по компасу.
Лесная просека, которой казалось не будет конца, вдруг словно оборвалась. Темень густой поросли сменилась простором и светом занимавшейся зари. Колонна выезжала на широкий большак. Справа от дороги проглядывалось сквозь утреннюю дымку рвущееся ввысь с растопыренными ручищами чудовище, которое вблизи оказалось большой мельницей. Она стояла на возвышенности, окруженная простором и доступная всем ветрам. Огромные крылья этой живописной ветряной мельницы казалось вот-вот начнут описывать в прозрачном воздухе круг за кругом. Со скрежетом и шумом завертятся жернова, сминая зерна ржи, пшеницы. В мешки, подвешенные к желобу, посыплется мука — теплая, свежая… А кругом теснятся подводы, нагруженные мешками, слышится веселый людской гомон и видятся высокие пышные караваи хлеба. Но все это только казалось… Вокруг мельницы, на всем пространстве, охватываемом глазом, было тихо и пустынно. Неподвижны были и крылья ветряка. Ветер ударял в лопасти, злился, рвал их, а четыре крыла стояли и только далеко, далеко отдавался их стон.
Поодаль белизной березовых стволов светила роща, Туда, на «привал», направилась наша колонна. Не успели мы расставить машины, замаскироваться, как сюда начал подтягиваться обоз какой-то воинской части.
