Спокойствием и уверенностью дышит его речь. На войну смотрит как на тяжелую работу, которую надо делать каждому честному советскому человеку.
— Нельзя же врагу позволить топтать нашу кормилицу, нашу святую землю.
Мы сидим у селектора и ежеминутно ожидаем поезда или эшелона, но увы…
И вдруг сигнал, — «запросился» воинский эшелон.
— Вот, видишь, как тебе повезло… А то оставайся у нас, может, Иван твой отыщется, работы здесь всем хватит. — И пошел встречать эшелон. Вернулся со словами: — Вот так штука, — майор снова прибыл.
Оказалось, это вернулся воинский эшелон, незадолго перед тем отправленный на Льгов, но соседнюю станцию разбомбили, разрушили пути.
В связи с возвращением эшелона Кирилл Спиридоныч — так звали начальника станции — не отходил от селектора, но, что не дальше, становилось все яснее, что продвигаться эшелону по железной дороге некуда. Вскоре из соседней станции передана была команда — к вечеру ликвидировать связь и уходить.
Итак, оставалась одна возможность — уходить отсюда только своим ходом. Соседние станции бомбили, в шести-семи километрах от станции в деревню. «На мотоциклах ворвались супостаты», — рассказывает подошедшя сюда старушка.
— Ушла, думаю, уж если помирать, так ахоть дочку повидать. Пойду — вот не знаю, доберусь до нее иль нет. — И уходит все же от «супостатов».
Невольно всматриваюсь в эту русскую женщину из далекого села, которую ни возраст, ни опасности не приковали к насиженному месту, не вызвали отчаяния, а родили чувства сопротивления, борьбы, и шагает она бодро с суковатой палкой в руке.
— Это она так, а видать, к партизанам подалась, — на ухо мне шепчет Кирилл Спиридонович. И похоже, что он прав.
Хотя время избороздило ее лицо морщинами, оно почернело от солнца и ветров, в волосы иней забрался, но глаза горят огнем, полны решимости, а руки, опирающиеся на эту суковатую палку, крепкие, жилистые, и палка напоминает не посох, а оружие мести.
— Три моих сына, — с болью и гордостью поверяет она нам, — воюют с идолом проклятым. Всю жизнь работала в поле, хлеб растила. Построили дом большой, пятистенный, чтобы на всех хватило. — Но теперь, когда на нашу землю пришел «супостат», она все бросила и уходит в леса, уходит в народные мстители, как, в свое время, уходила, видимо, ее прабабка вместе с другими такими же, чтобы вилами и топорами выгнать с позором, уничтожить никем до этого непобедимого Наполеона.
— Присядь, мать, отдохни малость, — приглашает ее начальник станции. Но она не садится.
— Некогда, родимый, некогда, — и спешит, не задерживается. Уверенно твердит: — Непременно, непременно прогоним и этого антихриста.
Она ушла — незабываемая, несгибаемая, победительница — русская женщина.
Тем временем майор чего-то ожидал, ходил, думал и наконец собрал командиров и во всеуслышанье объявил:
— Материальную часть придется уничтожить и пробиваться к своим пешим порядком.
Почти вплотную к станции подступала молодая роща. Осень вызолотила листья клена. Словно подожженные, лучами солнца, пламенели тонкие ветви осины, оранжево-желтый отсвет падал на прозелень подрастающих сосен и елей. Покой и тишина царили здесь в этот предзакатный час. А в ушах — команда: «Уничтожить…»
Перед глазами стал замолчавший, неподвижный завод. Там уничтожали, чтобы ничего не досталось врагу. И здесь. Но разве непременно надо…
— А ведь можно, товарищ майор, уходить на своих машинах, не уничтожать их! — вырвалось у меня.
— Так ведь горючего-то кот наплакал, — с горечью отозвался он.
Стали проверять, действительно, горючего было очень мало.
— До Жиздры, пожалуй, хватит, — заметил начальник станции, — а там подзаправитесь.
Бойцы и командиры тут же принялись сгружать машины, быстро распределили горючее. Само собой получилось, что я активно участвовала в этой работе. Когда закончили разгрузку, майор построил колонну, но водителей на все машины не хватало — при бомбежке эшелона подразделение понесло ощутимые потери, так что села за руль и я.
На первой машине ехали майор и Кирилл Спиридонович, он знал дорогу, как местный житель. Ехали все время опушкой леса с затемненными фарами, ехали на ощупь. В кабине машины вместе со мной был лейтенант Семенов Коля, родом из Липецка. Узнав, что я металлург, он попросился ко мне на машину.
— Отца мы проводили на фронт двадцать седьмого июля, он ушел добровольно, а до этого работал на заводе начальником металлографической лаборатории.
Коля говорил отрывисто, спешил, чувствовалось, он внутренне весь дрожит, хотя машина наша шла третьей и, казалось, все будет обозначаться первыми двумя машинами.
— Смотрите, смотрите, снова что-то светится, надо остановиться, а то они проскочили, а мы попадемся.
И оказывается, светится гнилой пень. Убедившись, что это так, Коля сам себя ругает.
