Утро было свежее, ясное. Закоченели мы все, надо бы побегать, «размяться», а голова прислонилась к дверке машины. Сквозь дремоту ощутила пришедшее тепло — будто с нагревательных печей, когда жара охватывает человека с кончиков пальцев до головы, но сейчас не прикрываешь руками лицо, как на производстве, а радуешься теплу. И в то же время растет какое-то беспокойство, как бы слитки не застыли, раз нет большой жары, раз мне эта лора приятна.
В ушах что-то нудно завывало, что-то рокотало, потом этот рокот исчез, и вдруг — крики, лошадиное ржание, стрельба, кто-то рванул дверку кабины и меня потащил, крича: «Ложись!» В таких случаях недоумение быстро проходит. Мы лежим уткнувшись в землю, в желто-зеленую траву этой белой рощицы, а шум самолетов то нарастает, то, вроде, затихает и снова… Пулеметные очереди проносятся над головой, пули свистят, нет — скорее всего слышится отрывистое: жих, жих — поднимешь чуть голову и земля пузырями вздымается, словно в луже во время грибного дождя. И не так страшно, как мучительно обидно, что тебя пригнули к земле, что они делают все, что хотят. А сочетание вот этого рокота самолетов, свиста пуль, шума и криков — действуют так, что пальцами скребешь землю, зубами кусаешь губы, чтобы болью отвлечь эти режущие слух звуки. О смерти нет мыслей, есть только одно стремление — вырваться из этого хаоса, выпрямиться, что-то делать. И вот именно в этот момент рядом будто задрожала земля, с такой силой что-то рухнуло. Инстинктивно подняла голову: перед глазами белая лошадь. Длинная грива откинута, ноги разбросаны. Все это было так неожиданно и страшно, я словно застыла — не сводила глаз с лошади. Из груди ее фонтаном била кровь; вдруг она издала страшный клокочущий стон, попыталась приподнять голову, но она беспомощно упала, а открытый глаз смотрел, казалось прямо на меня, с такой тоской…
Нет, это невозможно! Я вскочила и принялась палить по самолету из своего «коровинского» пистолета. Это была бессмысленная стрельба. А когда опустела обойма, увидела, что мои товарищи тоже стреляют по вражеским самолетам, и чувство беспомощности, приниженности, постепенно начало исчезать…
Отбомбившись, стервятники улетели — не достали их наши пули! Горела мельница, повозка с имуществом, горели и три наши машины. Стонали люди, ржали кони. Кругом дым, пыль, пламя, размашистое, огромное от горящих крыльев ветряка, и жжет глубокая обида, что враг ушел безнаказанно. Мы двинулись дальше. То здесь, то там раздавались взрывы, горели села, мимо которых ехали наши машины, пылали на дорогах брошенные повозки, машины. Воздух был пропитан гарью и пылью. Мы всё ехали. Казалось, еще секунда — и обессиленные руки оторвутся от «баранки». Нельзя! Воспаленные от бессонницы и напряжения глаза зорко следят за каждым поворотом, слух ловит каждый звук. И мысли мчатся галопом: ехала узнать правду о судьбе Ивана, а увидела страшную правду войны. Скорее бы добраться хотя бы до какой-нибудь части, получить оружие — немец рвется к столице, где уж тут искать оказию на Москву. А совесть где-то в глубине твердит: уехала на один день, надо быстрее возвращаться на работу…
Майор будто читал мои мысли на расстоянии. Подошел на одной из остановок, открыл дверцу кабины.
— Уверен, из Гжатска сумеем отправить вас на Москву.
Майор, начальник эшелона, оказался из того же саперного батальона, в котором служил Иван. Он как и старшина, с которым я приехала из Москвы, искал свою часть. Нашел ли ее старшина, мы не знали, а вот наша колонна оказалась рядом с саперным батальоном.
Но пока мы ехали всё лесом и никого не встретили. Участок дороги оказался очень узким. Надо было пробиваться сквозь сросшиеся ветви кустов, деревьев. Каждый метр пути одолевался с большим трудом. Майор успокаивал: «Скоро кончится эта дорога». Спустя время он снова сверился с картой и наконец остановил колонну, выслав вперед разведку. Все мы были предельно напряжены — не обманет ли нас снова надежда на встречу с батальоном? Ожидали разведчиков молча, стараясь друг другу в глаза не смотреть, не выдавать своего волнения. Спустя короткое время разведка вернулась. Лейтенант докладывал быстро, сбивчиво:
— В полутора-двух километрах от опушки леса виден большой населенный пункт, слышна стрельба, видны пожары, доносятся крики — идет бой.
Еще не последовало никакой команды, но все уже устремлены были в ту сторону, где шел бой.
— Все, у кого оружие, выйти вперед. Остальным оставаться у машин, — скомандовал майор.
У меня пистолет пусть маленький, но все же оружие. И я тоже выхожу в первую шеренгу, утверждая всем своим видом, что иного решения здесь быть не может. Майор хотя и остановил свой взгляд на мне, даже начал подправлять свои усы, что делал всегда, когда видел какой-то непорядок, но ничего не сказал.
Солнце тем временем перемещалось по небу и уже приближалось к горизонту, но еще освещало всех и все.
— Соблюдать маскировку, — непрерывно напоминал майор.
