— А машинка, надо вам сказать, не маленькая — смелая, гордая, ничего ей не помеха, все под себя подминает, причем делает это вроде не спеша, но довольно зримо и чувствительно: было, скажем, дерево — и нет его; был блиндаж, вражеский дзот — все подмято, все уничтожено. А ты, танкист, входишь в азарт боя — и все исчезает: и страх, и тяжесть; одно, во что всматриваются не только глаза, но весь ты — это цель, уничтожить ее — надо, уничтожить врага — одна мысль. И все напряжено, и губы сжаты до боли, и руки слились с рычагами, и ноги с педалями управления, а командир орудия одно целое с пушкой, с пулеметом, прицельными приборами.
Главный же регулятор в бою, знаете кто? Человеческое сердце. Да, да, именно оно. Это в нем вмещается вся сила любви к своей Родине и ненависти к врагу. Это от него идут импульсы к глазам — и они зорче видят, к рукам — и они четче и быстрее работают, и ноги — вернее действуют, нажимая на педали.
Нас тряхануло, я больно ударилась о борт «виллиса» — это сержант свернул с шоссе на проселочную, всю в ухабах и рытвинах, дорогу.
— Да, это надо понять и испытать надо, что значит в танке идти в бой, — продолжал просвещать меня старший лейтенант. — Скажем, вышел в открытое поле, первый твой враг — артиллерия противника. Тут не зевай, веди свой танк, что игрушку, извивайся змеей, под прямой не попадай. Вот как наш Коля Вершинин, ас и только!
— Да, парень настоящий! — не сдержал восхищенного возгласа водитель. — Помните? Его на прошлой неделе ремонтники прямо с поля боя на буксире притащили, а он чуть не плачет. «Ты же два вражеских «фердинанда» уничтожил, а сам ерундовое повреждение получил, чего же убиваешься?» — говорит ему командир ремонтного. А он: «Обидно, говорит, не так развернулся, а то бы Витька добил еще одного гада». — И пояснил мне, — Витька, это ихний командир орудия.
— Прими влево, Семен, — прервал сержанта старший лейтенант. — Видишь, самоходки пошли, обгони, не то потом не прорвемся.
— Да ведь тут поля и колосья, хоть и хиленькие, а все же хлеб, как по нему ехать? — забеспокоился сержант.
— Тогда объезжай справа, по гусеничному следу…
Старший лейтенант, следя за дорогой, не теряет основной нити своего разговора.
— Да что говорить, хвалиться не будем. Но танкисты это народ особый, самый дерзновенный и смелый. Только не думайте, что преувеличиваю: скажете и летчики смелые, это верно, но рассудите сами, танк цель большая, да и, конечно, менее поворотливая, чем, к примеру, самолет, и на земле его не только снаряд, но и пехота, и авиация достает.
— А противотанковые рвы, а надолбы, — вставляет водитель.
— И это верно, но, конечно, мы смекаем, как Коля говорит. Маневрируем, а, главное, уничтожаем смело все преграды и бьем фашистов не только оружием, давим не только гусеницами, но и сжигаем своими горячими танкистскими сердцами, — и, подумав, чем бы еще удивить пассажира, продолжал: — Конечно не потому, что мы уж очень злые. Как вы знаете, русский человек комара зря не обидит. Недавно был у нас такой случай.
И повел командир машины рассказ, как их часть форсированным маршем двигалась в соответствии с поставленной задачей. Путь лежал через рощи по полевым дорогам. Подъехали к одной поляне, и вдруг в небо поднялась туча воронья. Танки притормозили. Поляна оказалась усеянной трупами. Посмотрели, трупы вражеские, и, казалось, будто дышат, хотя по трупному запаху да я по всему виду, они лежали несколько дней.
— Здесь, видимо, фашисты драпмарш дали, — пояснил старший лейтенант, — и трупов убрать не успели, так поверите, мы пошли в обход этой поляны, хотя путь был значительно длиннее. Но не могли ехать по трупам, пусть даже вражеским, не могли. Представьте картину ужаса войны — тысяча черного воронья, трупный запах, — смерть, победно присутствующая здесь; рядом торжество природы — утреннее ясное солнце, тишина, поляна, окруженная лесом. Этот контраст был настолько вопиющим, что изнутри рвался крик: «Люди, остановите войну!» — и Володя, так звали старшего лейтенанта, с такой силой произнес эти слова, что я невольно вскочила со своего места, и снова ударилась головой о железный каркас тента, хорошо, что этого никто не заметил, а я, закусив губы, молча терпела боль.
— От таких картин злость кипит на высшем накале. Каждый из нас видит и желает только одного — быстрее уничтожить врага и не только на нашей земле, но и во всем мире, чтобы подобное никогда не повторилось.
Вот как широко мыслил этот офицер!
И я поинтересовалась, давно ли он воюет.
