— Меня батя в первый же день войны на фронт проводил. Матери нет, умерла… Он мне был и за отца, и за мать… Гордился, что я учитель. Бывало, спросит: «Главное лицо в деревне раньше кто был?» И сам же ответит: «Поп и учитель». О попе нынче и толковать нечего, а учитель, он и сегодня главное лицо. Думал, плакать будет старик мой или удерживать, — уходил-то я, не ожидая вызова военкомата, — а он, ничего похожего «Зря себя под огонь не подставляй, Володя, но дерись так, чтоб врагу тошно стало». — И, подумав, старший лейтенант сказал твердо: — Злее надо воевать, и победим обязательно, раз отцы у нас такие…
После этих слов на какое-то время Володя замолк, видимо, нахлынули воспоминания о доме. Он долго молчал и я, уставшая от бессонницы, стала засыпать. Сквозь сон услышала:
— Да, так вот оно получается. Война, когда она вошла в твою жизнь и ежеминутно и ежечасно ставит тебя рядом со смертью, тут многое передумаешь, и мысли работают с быстротой молнии, ведь надо успеть и додумать и выводы сделать.
— Семен, включи первую, а то из этого болота не выберемся. Ты же видишь, туг лужок. Обрати внимание, ручей из лесу бежит. Вода, видать, ключевая. Эх, была не была, давайте освежимся. Правда, пять минут на фронте это иногда вечность, но освежиться все же надо.
Володя посмотрел на сержанта, тот его понял, тут же резко сбавил газ и подрулил к ручью. А вода, что кристалл, светилась, казалось, на всю глубину источника, хоть и прикрыт он был ветвями ивы, что словно расплетенные косы свисали над ним и плескались в его воде. Я рада была хоть немного поразмяться, да и освежиться… Набирала ладонями эту холодную чистую воду, пила ее, окунала лицо в ней, и усталость как рукой сняло.
Вскоре «виллис» снова мчался теперь уже по грейдеру и на полной скорости. Мы наверстывали потерянные минуты. Володя торопил сержанта, не прекращая, однако, разговора.
Ручеек, бегущий из источника, натолкнул его на философское мышление — и он пустился в суждения о том, что учитель никогда не должен повторяться, а всегда брать из жизни все новое, свежее и разумно преподать своим ученикам.
— А брать новое есть откуда. Жизнь наша, что этот нескончаемый ключевой источник, — чистая, могучая. До войны мы каждый день обновляли, создавали новую, прекрасную мирную яркую жизнь, а теперь… — И, не закончив фразу, Володя глубоко вздохнул, замолк, но вскоре, как бы спохватившись, снова заговорил. — Помнится, когда я еще учился в школе, учитель Микола Лаврентьевич жестоко наказывал нас за «разбойничьи игры» — так он называл мальчишечью войну «красных» и «белых», и при этом втолковывал: «Нельзя разжигать в себе, в человеке будущего, злость». А на войне, знаете, как нужна злость? Злость и ненависть к врагу. Без этого войны не выиграть.
— Послушать вас, товарищ старший лейтенант, можно подумать, вы злой человек, а кто из боя раненого командира вынес? — торопливо заговорил сержант, очевидно, опасаясь, что я могу плохо подумать о его командире.
— Это, Семен, совсем другое. К своему человеку сызмальства надо воспитывать любовь, что мы, учителя, и делали, а к врагу надо быть беспощадным. И вообще надо воспитывать беспощадность ко всему, что мешает нам строить новую жизнь, именно беспощадность… Стоп! — Он прислушался. — Кажется, пушки…
Мы останавливаемся, но слышим только гул идущих по шоссе машин, и этот непрерывный гул убаюкивает. Володя и тот замолчал. Веки отяжелели, а спать нельзя, да и неудобно.
— Семен, передохни, — решительно сказал Володя и поменялся местами с водителем машины. «Эх, посидеть бы мне сейчас за рулем, и тогда сна как не бывало», — подумала я, но вряд ли разрешит старший лейтенант, да и просить не буду. Терпеть — один выход. И я стараюсь смотреть широко открытыми глазами, а непокорные веки самовольничают, смыкаются — ведь ночь, а их, бессонных, немало прошло. Но вот машина пошла живее, а главное, Володя снова заговорил. Теперь уже о работе с ребятами, о труде преподавателя, и, оказывается — он уже два года успел поработать в школе по окончании института.
— Практика не ахти какая богатая, но на войне, поверите, все мысли и чувства обостряются, на все прошлое смотришь сквозь призму пережитого сейчас, и, оказывается, многое надо было делать по-иному, особенно в вопросах воспитания человека. Да и часто не по тем параметрам мы оценивали людей.
Интересно и правильно говорит старший лейтенант, только я бы внесла уточнение. «Не по всем параметрам» оценивали людей. По ассоциации вспомнила: как-то накануне убытия на фронт, я встретила знакомого инженера и крайне удивилась тому, что он не в армии. Помнилось, он всегда ратовал за воспитание в молодежи военно-патриотических чувств, особенно в период финских событий 1939 года и при этом всех заверял: «Я бы сам пошел добровольцем, да вот работа…» Всем казалось это естественным, хотя работал он на таком месте, где вполне был заменим. А тут, встретив меня, в самую тяжелую годину жизни нашего народа, он сугубо конфиденциально, но с торжеством, которого лицо его не скрывало, сообщил:
