Перед командиром стоял русский солдат, в котором жило чувство свободы, смелости в борьбе с врагами.
— Как это значительно для победы, — радовался комиссар. — Ведь Косоротиковых, мирных людей, не помышлявших о войне, в нашей армии было немало. И если это множество бойцов рассеяло, перебороло страх, почувствовало свою силу над врагом, то это бессомненно ускорит победу. Только эту силу теперь надо умело направлять в бою.
Вскоре Косоротиков попросился в боевой расчет.
— Теперь я почувствовал, — сказал он, — как надо бить врага, чтобы защищать нашу землю.
Бывший крестьянин Косоротиков из Смоленщины имел большую семью, всегда работал, трудился, и как он сказал на политзанятиях, «чтобы прокормить семью». Косоротиков, который в армии не мог привыкнуть к тому, что выданные ему яловые сапоги надо надевать повседневно, ведь в прошлой жизни лапти были основной обувкой, а сапоги надевались только в праздник.
Косоротиков, который до Советской власти хлебом сыт не был и до сих пор во время еды тщательно собирал крошки, чтобы не единая не пропала, и в рот их отправлял, даже когда был сыт. А байковые портянки и новое белье «ужо бабе отвезу, как немца прогоним», — говорил он.
Казалось, что Косоротиков дальше своих маленьких личных интересов ничего не видел.
Нет, он на фронтах не завоевывал Советскую власть, он не был активным строителем ее, он был просто русский советский человек. И в нем от предков его заложено было свободолюбие, любовь к своей Родине и к своей земле.
И вот он, мирный от природы человек, поборов страх, рожденный внезапной войной, стоит перед своим командиром, готовый драться, отдать жизнь, но защитить свою Родину в этой жестокой схватке с врагом.
— Ты обрати внимание, — взволнованно говорил комиссар, — чем дальше мы уходим в войну, тем крепче мы становимся, моральная сила нашей армии и тыла все больше возрастает. Разве можно победить такой народ?!
Круглая, каменной кладки, башня стояла у самой линии железной дороги, бегущей от Москвы до Ленинграда. Когда-то окрашенная в веселый желтый цвет, а теперь почерневшая от дыма и пыли, от взрывов, слинявшая под дождями, покрытая бурыми подтеками, побитая осколками снарядов и пулями, башня словно оплакивала свое прошлое. Ее оконные проемы были наглухо заложены кирпичами. Казалось, там, внутри, все мертво. Но нет, башня жила! На земляном полу чуть скособочилась пылавшая жаром «буржуйка», да разве под силу ей было обогреть настывшее помещение! Дощатая, в щелях, дверь то и дело отворялась, и с улицы врывался порыв холодного ветра, заставлявший вздрагивать язычки огня под закопченным, склеенным куском газетной бумаги, стеклом восьмилинейной лампы, бросавшей желтый полукруг на шаткий столик с полевым и селекторным телефонами.
Днем и ночью, в метель и в стужу, дежурили в этой башне диспетчеры — пожилой мужчина в шапке-ушанке с алой звездочкой («командир один подарил, хорош был человек, не знаю, жив ли, нет ли»), в изрядно поношенной стеганке и молоденькая девушка, вернее, девочка, тоже в ватнике, в грубых мужских башмаках, с двумя короткими косичками, туго перевязанными узкими желтыми ленточками и то и дело падавшей на глаза каштановой челкой. Возвращаясь с боевого задания, мы часто останавливались возле диспетчерской, чтобы связаться с депо и договориться о ремонте.
— Калиныч! — кричала в трубку девочка-диспетчер. — Слушайте, с вами хочет поговорить Борис Павлович.
«Калиныч» был диспетчер в Бологое, а «Борисом Павловичем» называли по телефону наш бронедивизион.
Диспетчеры — быстрая, сообразительная девушка и никогда не терявший присутствия духа пожилой мужчина — были первыми, кто нас встречал и провожал, кто посылал добрые слова вдогонку и прощальный взмах руки: «Ждем живыми и невредимыми!.. Удачи вам!..» Когда бы ни появлялся «Борис Павлович», эти двое в любой час суток и при любых обстоятельствах находились на своем посту в башне. Здесь же, на узком топчане, спали по очереди, если выдавался час-другой, тут же и ели наскоро, сварив в котелке перемерзшую картошку. «Собрал вот ее невыкопанную, промерзла, правда, но ничего, сладит, приятно». Запивали картошку крутым кипятком.
Бомбежка…
И сколько бы раз не повторялась эта «охота за жизнью» вражеской авиации, к ней не привыкнешь. Если ты не прячешься от шальных осколков, от прямого попадания, то есть сила необходимости, есть сила долга, которые подавляют инстинкт самосохранения. Такая сила рождается в минуты смертельной опасности, нависшей над народным добром, над своими людьми. Тогда чувство страха отступает перед взрывом энергии, перед порывом к действию.
В тот день, после очередного огневого налета, бронепоезда бесшумно возвращались «домой». Свинцовое небо, казалось, прижимало, давило своей тяжестью. Изморозь густо покрыла стволы пушек и пулеметов, бронированные площадки и стенки паровоза. И вот из этой низкой облачности внезапно вынырнули самолеты противника, мы услышали их гул одновременно с воем падающих бомб.
