Сколько было вражеских самолетов — трудно сказать. Бомбы, казалось, падали со всех сторон, хотя враг был встречен сильным огнем наших зениток. Одновременно стреляли несколько десятков пулеметов бронепоездов. Треск пулеметных очередей, свист снарядов и бомб, рев пикирующих самолетов, взрывы бомб, и неизвестно где они рвутся и где их нет, крики, стоны, пожары, и среди этого хаоса, где, казалось, земля, словно смерч на море, возмущенно взрывалась и стонала, где с неистовой силой взлетали бревна и шпалы, камни и щебень, дым и пыль, — вот в этом кромешном, страшном аду вихрем носилась девочка-диспетчер с непокрытой головой с двумя короткими косичками, перевязанными желтыми узкими ленточками от конфетной коробки мирного времени.
Короткие каштанового цвета волосы падали все время на глаза, словно пытались закрыть эту картину ужаса, а она отбрасывала их рукой и то мелькнет, то вновь исчезнет, будто и не замечая опасности.
А выстрелы гремят, бомбы падают, рвутся.
А где же она, эта девочка-воин?
Вот она добежала сюда, перевела стрелку бронепоездам на выход со станции и тут же, то падая, то поднимаясь, снова бежит.
«Куда же ты, дите, — ведь там горит пакгауз, горит состав, земля горит!»
А она бежит, на путях еще два воинских эшелона. Надо спасти. И только она знает, куда какую надо стрелку перевести, чтобы их выпустить со станции.
Вот она уже у диспетчерского аппарата, глотая горькие слезы, сообщает сведения на соседнюю станцию о выходе эшелона.
Она не остается в диспетчерской, — ведь налет еще не кончился. Если не предусмотреть, не обеспечить отправку эшелонов, составов, погибнут люди, погибнет военное имущество. И прикрываясь ладонью, пригнувшись, стараясь стать еще меньше, незаметнее, она опять нырнула в ад.
Чувство ответственности за судьбы людей, за судьбу своей Родины носит ее на крыльях смелости, придает ей отвагу, придает ей силы, парализует страх, превращает эту девочку в истового воина.
Потом, позднее, когда все улеглось, я долго размышляла об этой девушке. В ней не было ничего особенного. Ничто не говорило о тех свойствах ее натуры, которые с неожиданной силой проявились в ту адову бомбежку. Обычная девочка. Бойцы и командиры ласково называли ее Тусенькой. И только капитан, командир флагманского, называл девочку эту Тасей и на вы.
Тасей она представилась и нам с комиссаром. Показала остатки их разбомбленного дома, от которого сохранилась только труба от печки да один угол. Там висело красивое панно: «Это мама вышивала, и я не могу его снять…»
Для Таси этот дом, пусть разрушенный, как бы стал памятником ее погибшей здесь при бомбежке матери. «А папа наш убит в первые дни войны, под Ленинградом».
Тася говорит, что живет теперь в доме Кузьмы Ивановича, старшего диспетчера, но мы знаем, что она туда почти и не заглядывает, диспетчерская — вот где теперь ее родной дом.
— А немец висит над нами и днем и ночью, — и она с трудом переводит дыхание.
В обычной обстановке девочка-школьница и только. А здесь, в диспетчерской прифронтовой полосы, — настоящий воин, только что не в форме и не при оружии.
Личное горе уже не вызывает слез. Закаменело сердце. И только тогда отворила его радость, когда с соседней станции сообщили, что два немецких самолета, подбитые зенитчиками «Бориса Павловича», с хвостами дыма и пламени упали неподалеку от расположения противника. Вот когда глаза Таси вспыхнули, загорелись:
— Ушли, потеряли два самолета!
— И не повредили ни одного воинского эшелона, это блеск, — договорил за Тасю командир зенитного орудия.
— Это вы, Тасенька, своими подвигами удесятерили силы, смелость и отвагу наших бойцов и командиров, — к ней подошел Саша и крепко пожал маленькую обветренную руку.
Тася смутилась:
— Что вы, товарищ командир, я ведь только стрелки переводила…
Не будь этого «только», подумалось мне, неизвестно, чем бы закончился пятьсот пятидесятый боевой выезд нашего «Бориса Павловича».
Бывает ведь так: решается жизненно важный вопрос, о нем бы, казалось, и думать, а мысли вдруг поворачиваются на другое.
Направляюсь на новый фронт, в новую часть, чувствую себя тревожно, и вдруг одолели слова знакомой с детства песни:
Я не вникаю в смысл слов, повторяю их про себя, а перед глазами широкая голубая блестящая солнцем, то темная, звездная и такая близкая сердцу, радостная, щедрая моя река детства. Я ощущаю ласковое прикосновение ее воды, вижу бисерные фонтаны брызг, слышу радостные вопли и крики моих сверстников, вдыхаю особые запахи зеленых ив, тополей, что раскинулись по берегам красавца Буга.
