— Надо же, — горестно охал он. — И вовсе вы не врач, товарищ инженер-капитан, и к тому же воевали! Тьфу ты, ерунда какая… Дурак я безмозглый… — И он принялся ругать себя, причитывать — «опозорился на всю жизнь»: мало того что не разглядел, кто я, еще и умудрился на мину наскочить.
Наконец он все же сел в машину в качестве пассажира, но когда мы приблизились к роще, где, по предположениям Володи, должен был находиться штаб полка, он вопреки всем моим уговорам, сел за руль.
— Нет, нет и нет! Не могу же я допустить, чтобы меня привезли в часть с такими пустяковыми царапинами…
Однако штаба полка поблизости не оказалось. Войска наши продвинулись вперед, повсюду зияли свежие воронки, до нас доносилась артиллерийская стрельба. Мы остановили мчавшуюся навстречу грузовую машину. В кабине рядом с водителем сидел фельдшер.
— До КП километров пять-семь, — коротко сказал он в ответ на расспросы Володи, а из кузова кто-то окликнул:
— Товарищ старший лейтенант!
— Степан? Что с тобой, куда ты?!
— Эх и не повезло, товарищ старший лейтенант, — сидевший в кузове рослый, широкоплечий боец сокрушенно покрутил головой. — Мина… мина, будь она неладна! Днище покорежило, а нам, мне и командиру машины, — ноги. Уж не знаю, что и будет, болтается правая ступня… А машина наша ничего, — вдруг заторопился он, видимо, опасаясь, что не успеет сказать самого главного. — Как проедете километра три, чуть вправо сверните. Там, в ярку, ремонтируются машины. Гляньте, может чем подмогнете нашей-то, самый бой, а она стоит…
А мы уже не едем — летим. Кругом — разруха: украинские хатки, побитые осколками, снарядами, пулями, дождями и ветрами, стоят как ослепшие от слез и горя — вместо блестящих оконцев зияют черные пустоты глазниц. Соломенные крыши, не сгоревшие, растрепаны ветрами, почернели от дождей и пыли и зияют дырами, сквозь них прорываются и ветер, и дождь, и пыль, и стужа.
Ближе к проезжей части дороги стоят трубы вместо домов, а вот здесь только печь с лежанкой сохранилась, и кучи пепла, глины. Опустошенность царит кругом.
Посмотришь на сады вокруг оставшихся или сгоревших домов, они тоскливые, грустные, не зеленью и фруктами красуются, посерели от пыли, почернели, словно от горя. Вокруг валяются оборванные ветки, а отдельные большие ветки сломаны, висят беспомощно на дереве, живут еще питаясь соками матери-земли по одному какому-нибудь сохранившемуся стебельку. Но они уже обречены на гибель. Даже трава и та, кажись, стремится врасти обратно в землю, — вся побитая, пылью и пеплом покрытая. В трауре и слезах все стоит здесь: деревья, цветы, трава.
На дороге валяются бочки из-под горючего, канистры, разбитые пулеметы, пушки. Кажется, все здесь вымерло, ничего живого. Но вот из подворотни выбежал серый кот с безумными глазами и, увидя машину, удрал, спрятавшись где-то под тыном. А вот здесь прямо на дом, видимо, шел танк или самоходная пушка — гусеничный след остался, а рядом лежит куча глины, кирпича и сбитая скворечня, а около три какие-то птицы с распластанными крыльями. Мы даже остановили машину. Думали, авось живые, спасем. Прилетели из далеких странствий на свою родину, но жестокая война и птиц не пощадила.
Мы выехали за околицу, не встретив ни одного человека, ничто здесь не говорило о жизни, кругом опустошенность и смерть. Вон, кажется, показался и «ярок», о котором говорил раненый механик-водитель: в воздухе вьется дымок, отбивает такты дизель-мотор, раздаются удары молота. Еще издали увидели три наших танка. На одном из них, крепко держась за башню, стоял сержант.
— Убей, а машину разбирать не дам! — кричал он, преграждая путь невысокому танкисту в шлеме, который пытался проскользнуть в люк, в то время как два других танкиста снимали гусеницу.
Знакомая картина: «раскулачивание» обезглавленной машины. Очевидно, из всего экипажа целым и невредимым только и остался что этот сержант, спасавший машину от своих же товарищей.
«Раскулачивание»… Как ни боролись, эта порочная практика бытовала во многих частях. И хотя приказом командования категорически запрещалась, — дело порой доходило до того, что из строя выводилась совершенно годная боевая техника. Снимая с израненного, лишившегося экипажа, танка гусеницы или еще какие-то детали, которые в данный момент позарез нужны были другому, уцелевшему в бою, экипажу, — каждый думал только о себе, о своей машине, и в глубине души искренне считал, что делает доброе дело. Да, но какой ценой! «Раскулачить» танк значило обречь его на гибель, и нельзя было идти на это ради того, чтобы за счет разобранной машины ушла в бой другая. Задача заключалась в том, чтобы как можно быстрее вернуть в строй «легкораненые» танки и одновременно вдохнуть жизнь в «мертвые» машины, которым грозила опасность «раскулачивания».
