При изучении истории Великой Отечественной войны, при разборе тактики танкового боя в памяти всплывала наука, полученная от таких талантливых командиров, как капитан Пустовойтов, полковник Коротаев, и в зачетной книжке преподаватели неизменно ставили оценку «отлично».
Все преподавание в академии базировалось на опыте тех тяжких испытаний, которые принесла нам война.
— …Опыт Великой Отечественной войны надо творчески изучать. Совершенствовать научно и практически материально-техническое обеспечение войск. — Преподаватель, бывший фронтовик, со следами войны на лице и руках — горел в танке, переносит нас на поля сражении.
Он рассказывает о ранней весне тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда на Украине в конце января в отдельных местах реки вышли из берегов. Дороги стали труднопроходимыми. Тылы растянулись на пятьсот и более километров.
— Особенно тяжелые условия создались для Первого Украинского фронта, где фашисты остановили наступление и предприняли сильный контрудар. Подвоз горючего и боеприпасов был исключительно трудным.
Трудности, опасности, лишения — все, все это было, по можно ли в лекции об этом рассказать?.. Только прочувствовав такое, на всю жизнь запомнишь все во всех деталях.
Ранняя весна, мы все обуты в валенки, и в них непрерывно чавкает вода, от каждого шага она брызжется, пузырится, а двигаться надо и болеть нельзя. Колесные машины утопают в болоте, и цепи на скатах не помогают. Даже гусеничные машины с трудом вытаскиваются, некоторые идут юзом — становятся неуправляемыми. И перед глазами снова село Воловодовка, под мостом — наши три танка. Те танки, что первые встретили здесь начало того «сильного контрудара противника», о котором говорит сейчас преподаватель. И стремительно, обгоняя друг друга, проходят события тех дней — все до мелочей видится здесь в аудитории академии.
«Знаменитое Россоше», как называли наши однополчане этот населенный пункт. В который уже раз освободили его, и снова потери людей, боевых и колесных машин, и снова ремонты. Ждем пополнение. Обещало командование несколько боевых машин придать нашему полку, но пока их нет. Ждем подвоза боеприпасов — машины давно отправили на армейские склады, у нас осталось не более половины боекомплекта. Положение катастрофическое. Машинам пора вернуться, но их нет.
Неимоверным трудом ремонтников и боевых расчетов возвращаем жизнь некоторым танкам, но все понимают — плохо с материальной частью, не хватает горючего. Плохо с боеприпасами.
Уже вечереет, каждый нет-нет да и посмотрит на дорогу — не едут ли, не везут ли.
Вот именно в сумерки, в самое непредвиденное время с огромной высоты, с нарастающим свистом понеслись бомбы, и одна из них разорвалась недалеко от ремонтируемой машины, к которой на полной скорости мы подъезжали на «студебеккере». В памяти застряли последние слова водителя Богачева: «Сегодня хоть небо спокойное». Затем бросок с большой высоты, удар оземь, страшная боль — чувство разрывающейся внутри бомбы. И медленно все исчезло.
Очнулась, и первая мысль, какая-то вялая: почему стоим? Полное недоумение, слабость и давящая тяжесть. Волнами что-то надвигалось, давило, надо посмотреть что, сбросить этот груз навалившийся, но как, как это сделать?
Разве упереться ногами, всем туловищем, как тогда — первый раз, когда главный фрикцион на танке выжимала, но от напряжения внутри все рвется на части — боль — и снова все исчезает. Открыла глаза, ударила в них голубизна, и Богачев — именно он — висит на голубом, блестящем, мерцающем фоне, губами шевелит. «Громче, громче, кажется, кричу изо всех сил, — где мы?» — и не слышу ни себя, ни его.
Хочу подняться, а смертельная боль прижала и не одолеть ее, и снова исчезло все. Но мысли исчезнуть не должны! Да, да, надо удержать мысль, — помню, так уже было, тогда, когда двадцать пять километров переломанные кости терлись друг о друга, тоже была нестерпимая боль, был холодный пот, было липко и тепло от крови, сохло во рту и мучила жажда — все сжигающая жажда, но ведь выдержала, — надо было. Терпела, не проявляла слабости и снова терпела.
Было, было все это… Теперь снова эта сухость во рту, хотя бы одну каплю воды…
В уши снова врывается гул, звон, свист. Боеприпасы нужны, везите быстрее, быстрее — кричит, кружит шквальный ветер, и мы мчимся с Богачевым на «студебеккере», а в глаза молнией врывается ослепительный свет, — это выплеснулся металл из конвертера, больно, нестерпимая жара — терпи, спокойно веди себя: так надо — волю не выпускай из своего сердца, терпи, ведь рабочие кругом, надо выдержку металлурга показать.
И снова крик:
— Боеприпасы везите, — кричит солнце и закрывает собой все небо.
— Шевчук, гони машину быстрее, Володя, еще быстрее, ведь детский дом наш сгорит.
И мчится машина на полной скорости, а жара не уменьшается, — горит все небо.
— Нет боеприпасов! — кричат мелькающие деревья, кричит проселочная дорога и надвигается на нас — одолеть, одолеть ее надо!
— Везите снаряды! — кричат поля, и эхо их крика раздается где-то за горизонтом. Эхо увидело, что делается за горизонтом, а как же мы?
