— Как увидели, что бежит фрицюга, сразу поняли, придут скоро наши. Людям хотелось встретить наших воинов, как родных сыновей, а в этом кутку только наша хата и сохранилась. Всем миром убрали ее, печь истопили, и хлеба свежего испекли, чтобы караваем встречать своих. И хотя давно не пекли хлеб из чистой муки, — то ячменной, то овсяной, то еще чего добавляли, — думали уж совсем разучились, а он, глянь-ка, как подошел, «то на счастье вам», — улыбается тетка Мотря.
Хлеб испечен на капустном листе. Высокий, круглый, посыпанный тмином, он красуется в центре стола, радует душу, и мы, словно завороженные, не можем отвести: глаз от его блестящей корочки.
Рядом с караваем попыхивает, коптит керосиновая лампа. Это ее тусклое мерцание видели мы, подходя к хате. Не больно-то много прока от нее, темновато, но в эту минуту нет для нас ничего дороже, чем пляшущие желтые язычки пламени под треснувшим стеклом.
А хозяйка заглядывает каждому из нас в глаза, дотрагивается рукой до плеча, словно все еще не верит, что перед ней свои. Точь-в-точь также смотрела на нас и Наталка в местечке Вчерайше.
Проследив за моим взглядом, тетка Мотря подошла к молодой, молчаливо сидящей женщине, коснулась рукой ее плеча: «Це Галя, дочка наша, а то Меланья». На кровати лежит маленькая белобрысенысая девчушка с широко открытыми, не по-детски серьезными печальными глазами, а с краю скамьи напротив печки, опершись на суковатую палку, сидит «дид Мыкола», так его назвала тетка Мотря. Сама чем только дышит — худенькая, в поношенном пиджачке и выцветшей широкой спидныце, ноги обуты в поношенные мужские башмаки, голова закутана в платок, вылинявший от времени, потертый, а руки худые «с синими ручейками» — выработанные, они и сейчас ни минуты не отдыхают, то в печке что-то подправляют, то со стола убирают, то Меланье подушку подложат — все время трудятся. Глаза добрые, когда-то синие, или как на Украине говорят: «Очи як волошкы», — слезами наполнились сейчас и вот сухим огнем горят, а то добром и щедростью светят, а она все приговаривает: «Йижтэ, йижтэ на здоровьячко». И прямо-таки тает от радости, видя, как аппетитно хлопцы едят картошку, хлеб, принесенные нами консервы. Подсела и Галя к столу, но сидит безучастно, а Меланья, или Малаша, развернет сахар, что мы ей дали, посмотрит на белый цвет его и прикроет как бы боясь, чтобы не запачкать. Лизнет его языком, на лице появится бледная, жалкая улыбка, и снова завернет сахар в бумажку. Села около, приласкала, а она: — «Ты хто, мама моя?» И от этого проникнутого надеждой вопроса меня обдало холодом.
«Мама» — это было то единственное слово, что я непрерывно произносила, когда меня увозили в детский дом. «Моя мама, моя!» — кричала четырехлетняя Оксанка, не желая ни с кем делить свою маму — Веру Александровну, нашу воспитательницу. И здесь такое безысходное сиротство — маму свою ищет, ожидает трехлетняя Малаша…
Тетка Мотря все замечает и начинает изливать нам все пережитое при «нимцях».
Здесь сидят мои товарищи, они украинского языка не знают, но рассказ тетки Мотри они сердцем понимают и только крепче сжимают кулаки и гневом наполняются их глаза.
«Ось вона небога», — показывая на Меланью, говорит эта добрая женщина, и оказывается — мать Меланьи осколком убило еще позапрошлый год, а отец в армии. Взяла ее годовалую к себе учительница, думала и себя этим спасти, чтобы в Германию не угнали, а староста «христопродавец» выдал, и учительницу все же забрали. Девочка то в одну, то в другую семью переходила, уже болеть начала, «так мы з Галей таки выходылы дивча». Сахар она первый раз только и видит, а горя ушат испила. «Сюды до нас нимиць не заходыв». Оказывается дед Мыкола считался больным чесоткой, так сумел он эту болезнь показать, что даже сам староста дом за версту обходил, а уж немцы смотреть в эту сторону боялись. Вот в хате Феди Тимчука, что через дорогу, «ироды» перед уходом трехлетнюю Марийку на глазах у матери бросили в горящую хату, а уж над Прыськой самой глумились, как могли, — узнали, что муж в партизанах, а она молчала, все выдержала и никого не выдала. Бросили и ее в горящую хату.
Галя сидит слушает — сидит, словно заледеневшая, согнулся дед Мыкола, опершись о палку, только головой покачивает и односложно подтверждает: «так, так воно було».
А тетка Мотря не замолкает, все рассказывает и рассказывает и о том, как люди на оккупированной земле переносили пытки и муки, но не теряли веры в нашу победу, мечтали о ней и боролись за нее, кто как мог — кто ушел в Красную Армию, кто в партизаны, а старики и старухи тоже без дела не сидели. «Прыйшов до нас доцю слух», — и повела она сказ, граничащий с легендой о том, как где-то на Харьковщине, на занятой немцами советской земле, испекли люди хлеб, порешили доставить его до передовой до русского воинства и верили: кто поест этого хлеба, тот победит, потому что хлеб — земля наша родная, где ты родился, где ты сделал первый свой шаг, где рос и учился, строил и творил.
