В тот же миг она соскочила со своего места и бросилась в одну из комнат. Федор же, подобно Мюнхгаузену, потянул себя обеими руками за волосы, словно хотел подобным образом избавиться от болота, в котором увяз. «Зачем это тебе?» — спросил кто-то внутри, но было уже поздно. Она держала перед ним раскрытую записную книжку отца. Как это ни парадоксально, но на столь распространенную букву в ней была записана только одна фамилия, жирно обведена несколько раз и даже заключена в черную рамку.
— «Карпиди», — прочитала девушка.
— Да. Это тот самый толстый господин, который погладил тебя по голове во время поминок, — объяснил он. — Демшин до последнего времени работал у него, так что он контролировал себя во время разговора с тобой. Именно Карпиди, и никому иному, нужно было, чтобы я погиб в ту ночь, но ты испортила ему игру. Сама того не подозревая, отомстила.
— Этого мало. Разве ты не понимаешь?
Алиса провела ладонью по лицу, потерла лоб. Он знал, что в ее голове роится сейчас десяток кровожадных мыслей, строятся новые планы.
— Федя, ты должен помочь мне!
— Каким образом?
— Ты ведь пойдешь к нему отдавать долг?
— Если ты вернешь изумруды!
— Я их верну! А ты убьешь Карпиди!
— Ты с ума сошла? Это самоубийство! Кроме того, может начаться война между двумя организациями, и погибнут еще несколько десятков человек! Тебе, конечно, на это наплевать! А я не хочу! Слышишь, не хочу!
— Разумеется, — опустила она голову, — у тебя ведь никого не убили… И вообще, Федя, ты свободен. Можешь идти на все четыре стороны!
Почему-то именно эти слова он больше всего боялся от нее услышать.
— Не гони меня, — прошептал Федор. — Ты останешься совсем одна.
— Это мое обычное состояние. Не много пользы я получила от своих сообщников. Скорее наоборот. Ты прав. Это самоубийство. На такое могут пойти люди, которым нечего терять. Например, Серафимыч или я… А ты можешь идти… Я тебя не держу…
Это становилось невыносимо, и он сказал:
— Я люблю тебя, Настя… Неужели ты не понимаешь — я никуда отсюда не уйду!
Она подняла голову. Он впервые видел слезы в ее глазах.
— Феденька, милый, — произнесла она дрожащим голосом, — я тебя очень прошу… — Алиса бросилась перед ним на колени, схватила за руки, чтобы он не смел ее поднимать, заглянула в глаза преданно, по-собачьи. — Я тебя очень прошу. Убей Карпиди. У тебя получится. Это на самом деле очень просто. А я… Я позволю тебе делать со мной все, что захочешь! Тебе понравится, ей-Богу. Я ведь еще девочка. Ко мне никто не притрагивался!
— Дура ты! — воскликнул он в сердцах и встал, чтобы уйти, но она обхватила его ноги и закричала:
— Не пущу! Никуда не пущу!
Пришлось вновь опуститься на табурет. Она рыдала, уткнувшись лицом в его колени, и шептала:
— Прости!
Федор гладил ее короткие черные волосы, корни которых уже отчетливо серебрились, и приговаривал:
— Это ты меня прости!
А потом они пили кофе и весело болтали.
— Может, мне на самом деле податься в проститутки? Как ты считаешь? Ты ведь поверил мне тогда, что я девочка по вызову?
— Тебе бы в актрисы в самый раз!
— Я занималась в драмкружке с первого класса. Мне очень нравилось.
— А Эльза Петровна об этом знала?
— Не думаю. Она вообще обо мне ничего не знала, потому что не поддерживала отношений с нашим номенклатурным семейством. У нее наверняка был какой-то конфликт с мамой, но я не стала выяснять. Нам с Бимкой пора было отправляться в дорогу. И сейчас тоже пора.
Собака давно проснулась и тоскливо смотрела на хозяйку из коридора.
— А если бы ты в Москве занималась театром, вернулась бы сюда?
— Меня бы ничто не остановило, Федя. Так что не горюй по моим актерским талантам и по каким-либо другим. Их расстреляли на даче в девяносто первом году.
— Я вряд ли смогу тебя переубедить, но пойми наконец: мы не вправе сами вершить суд. У каждого свой жребий…
— Про жребий я уже где-то слышала…
— Оставь их в покое, Настя! Такие люди, как Пит и Поликарп, не умирают в своих постелях. Суд свершится без твоего участия!
— Не надо мне читать проповеди! Хоть я и родилась в атеистической семье, но прекрасно знаю про щеку, которую надо подставить, если тебе уже один раз вмазали! Это, Федя, не для меня. И монахи в белых капюшонах здесь не живут. Пусть такие, как Шаталин, пекутся о загробной жизни. Я-то знаю, что ничего нет! Ничего, Федя! Пустота. Пойдем, Бима.
Собака уже держала в зубах поводок.
— Может, я погуляю с собакой? — вызвался Федор.
Она в ответ только помотала головой, и дверь за ними захлопнулась.
Федор остался сидеть за столом. Слышал, как за дверью приехал лифт, как Алиса с чувством хлопнула железной дверью и кабинка поползла вниз.
Он вернулся в детскую. После исповедальной ночи она показалась Федору слишком светлой. Коллекция автомобилей за стеклом серванта неожиданно растрогала до слез. Теперь он понимал, кому она принадлежала.
По традиции он выглянул в окно. Во двор въезжали две машины: белая «Волга» и зеленый «мерседес»…
