Обернулся. Долговязый, что дымил на воротах Ботанического сада, был в трех шагах от него. Хлопнули дверцы «мерседеса». Двое здоровенных амбалов вышли на тротуар. Один, скрестив руки на груди, подпер своей шварценеггерской спиной стену ближайшего дома, другой в развязной позе уселся на бампер автомобиля.
Балуев заметил на голове у долговязого марлевую повязку и усмехнулся:
— Мне кажется, вы не долечились…
Третью ночь Светлана спала в гостиной на диванчике. Место, едва ли приспособленное для приятных сновидений, сегодня было просто невыносимо. Душила непонятная тревога. Пугал утренний разговор с Криворотым. С подобными типами нельзя откровенничать. И тысячу раз прав Геннадий, что не идет с ним на сближение. Добром это никогда не кончится.
Она встала, прошлась несколько раз по комнате. Решила подняться в спальню к матери. Там горел ночник.
Мама читала Хименеса. Гость оставил неизгладимое впечатление. Маме тоже не спится.
— Ма, я побуду с тобой?
Прямо как в детстве, когда ждала ее со второй смены и не ложилась спать, пока не наговорится.
Татьяна Витальевна отложила книгу и внимательно посмотрела на дочь.
— Может, расскажешь мне что-нибудь из своей жизни? Я ведь вижу, много скрываешь от меня.
Светлана присела на край кровати, виновато понурив голову, и пролепетала:
— Мне есть у кого учиться по этой части. По-моему, я уже вполне взрослая, ма, чтобы отвечать за свои поступки, не прибегая к чьим-то советам.
— Конечно-конечно, — вздохнула мать, — ты всегда была самостоятельной девочкой.
— Настолько самостоятельной, что твой отъезд вышиб у меня почву из-под ног и я наделала много глупостей. Твое счастье вскружило мне голову, и я любой ценой хотела быть счастлива. Нельзя сказать, что я не преуспела на этом пути. У меня появились деньги, я купила квартиру, машину. Ты об этом и мечтать не могла в своей малярке. Я же добилась всего очень быстро, за два-три года. Не могу сказать, что моя работа мне не доставляет радости. Доставляет, и я не капризничаю, как Балуев, которому все опостылело. Я не очень верю ему. Это поза. Наконец, я жила с любимым человеком и при этом была свободна. Что еще нужно женщине для полного счастья? Но я даже не попробовала его на вкус!
Света крепко сжала кулаки — признак сдерживания слез.
Мать обняла ее за плечи. Прижала к груди. Слезы хлынули сами собой, так естественно и так нелепо.
— А Дима Стародубцев, наверно, был связан с мафией? — предположила Татьяна Витальевна.
— Наверно, — с долей сомнения в голосе произнесла Света и уткнулась лицом в материнские колени…
Долговязый протянул свое удостоверение.
— Следователь Беспалый, — признался он.
— Мне наплевать, кто вы, — презрительно бросил Геннадий, даже не взглянув на документ.
— Дело ваше, — пожал плечами тот, — но вам все равно придется поехать с нами.
— И не подумаю, — хмыкнул Балуев, несмотря на то, что амбалы начали потихоньку приближаться к нему.
— Не советую вам упрямиться, Геннадий Сергеевич. Я знаю, что вы располагаете ценными сведениями по интересующему меня делу, и хочу только, чтобы вы поделились ими со мной. — Пал Палыч доброжелательно улыбался, но Геннадий испытывал огромное желание плюнуть ему в лицо.
Амбалы между тем приблизились вплотную.
— По-моему, вы злоупотребляете своими ничтожными полномочиями, — бросил Балуев следователю и полез во внутренний карман пиджака за сигаретами.
В ту же секунду амбалы набросились на него, скрутили ему руки и обшарили с ног до головы.
— Это вам дорого будет стоить, ребята, — спокойным голосом заметил Геннадий. — Вы плохо себе представляете последствия, — обратился он к Беспалому. — У вас возникнут серьезные проблемы.
— У него ничего нет, — констатировал один из парней, надевая на Балуева наручники.
— На чем предпочитаете ехать, Геннадий Сергеевич? — расшаркался перед ним заметно заволновавшийся следователь. — На «Волге» или «мерседесе»?
— На автобусе. За вашим катафалком.
Амбалы прыснули, и вовсе не к месту, как показалось Беспалому…
Татьяна Витальевна долго не отходила от окна. Ее не привлекали звезды на прояснившемся небе и фонари с ядовитыми островками высвеченной зелени. Она должна была собраться с мыслями, и поэтому перед ней стоял лишь черный квадрат в белой раме. Светлана пересела в кресло и занялась маникюром. Это занятие успокаивало нервы.
— Как ты могла в это влипнуть? — застонала мать. — Ведь там кругом уголовники!
— Мам, давай без истерик… Это такое же обычное дело, как твой завод. Ты ведь противница кастовости. Лелеешь своих пролетариев, а я — уголовников. В чем разница?
— Во всем! Пролетарии — честные трудяги, а у этих — жизнь задарма! Неужели и это тебе надо объяснять?
— Сейчас любая жизнь — задарма! И пролетарии твои не ангелы небесные! Суть только в том, кто больше грешит.
— Святые угодники! У тебя же — мозги набекрень!
— Пока ты грелась на чилийском солнышке, у нас тут все вывернулось наизнанку. — Светлана Васильевна без дрожи в руках водила кисточкой с бесцветным лаком по закругленным ноготкам. — И потом, чем я лучше этих несчастных? Мой папаша тоже где-нибудь среди них отирается!
