— Мне надо срочно уехать! — бросил он на ходу. — Чувствуй себя как дома. Глупостей делать не советую. Тебе отсюда не выйти. Захочешь поесть, обратись к секретарше. Она тут, за дверью. Можешь заказать себе роскошный ужин из ресторана. Все за наш счет. Ты — гость! Запомни это! Можешь поспать на моем диване. Можешь, наконец, трахнуть секретаршу, разрешаю. Она хоть баба и не первой свежести, но порезвиться с ней можно! Все. Пока. — Он хлопнул дверью.
Геннадий тут же бросился к окну. Пит дал последние наставления охране и отправился в неведомый путь на белой «Волге». Еще несколько минут ушло у Геннадия Сергеевича на изучение рыбок в аквариуме, а потом в голове созрел дерзкий план. А не позвонить ли Мишкольцу прямо из кабинета Криворотого? Он ведь гость, в конце концов. На этом так настаивал Пит. Значит, и международный звонок будет за его счет.
— Кофе не желаете? — промяукал за спиной чей-то голос. Геннадий вздрогнул от неожиданности. Он не слышал, как она подкралась сзади. Обычно секретарши стучат каблуками, а эта ненормальная расхаживает в кроссовках. Да еще нацепила бриджи на свой толстый зад! Как Петя только терпит ее?
— Заварите покрепче и с лимоном, — распорядился Балуев.
Ему же предложили быть как дома. Правда, у себя в офисе он всегда говорит Ниночке «пожалуйста». Эта толстая мымра в бриджах и кроссовках обойдется!
Она одарила его живописной улыбкой из-под очков и удалилась, подчеркнуто виляя задом.
«Если я позвоню Мишкольцу, — подумал Гена, — она обязательно подслушает».
Они сидели на кухне и глушили стаканами водку. Во всем Санином доме только кухня с тяжелым запахом спиртного и дешевого табака (Серафимыч принципиально курил «Беломор») была ярко освещена.
Но никто из них — ни Шаталин, ни Серафимыч — никак не мог опьянеть. То ли закуски оказалось предостаточно, то ли нервы не давали расслабиться.
Сначала пили молча, но оба понимали, за кого пьют. Потом Саня по-глупому выставился, видно, чтобы начать разговор:
— Как поживает Зоя Степановна?
— Не поживает, Санек. Уже не поживает.
Опять замолчали. Выпили.
— Ты, я вижу, здорово обустроился, — начал, в свою очередь, Иван Серафимыч. — Часовенка, что напротив, на твои деньги возводится?
— Как вы догадались?
— Я всегда, Саня, догадливым был. Всегда был. О таком соображение имел, о чем никто и не ведал.
— Я, Иван Серафимыч, ее давно задумал. Решил, как жильем себя обеспечу, так рядом часовенку выстрою. До этого все по общежитиям мытарился да комнаты снимал. Я ведь сам из деревенских.
— Помню, Саня. Все помню. Как ты в первый раз к нам с Людмилой пришел — помню. Застенчивый такой был, скромный… Мне ты, кстати, сразу не понравился, не обессудь. А вот Зое Степановне приглянулся. Баба — дура! Что она понимает? На что в первую очередь внимание обращает? Мужик здоровый — это еще не значит, что в поле пахать будет. Вон их сколько, здоровых дармоедов, у тебя под окном! Заставь-ка их пахать — они тебя на смех подымут! А лицом мужик вышел — так на что ему эта смазливость? Он же не девица. Правда, сейчас и таких развелось сколько угодно. Что еще в тебе она приметила? Тихий, скромный ты был. Так в тихом омуте, известно, кто водится…
Саня только кивал в ответ, как бы соглашаясь сразу и с мнением Зои Степановны и с осуждениями Ивана Серафимыча.
— А на что смотреть надо было? — поинтересовался Шаталин, когда тот замолчал.
— Вот здесь должно быть! — Серафимыч ударил себя кулаком в грудь. — Понял? И еще здесь, — постучал он себя по лбу. Его бас то ли от выпитой водки, то ли от нервного напряжения превратился в хрип.
— Но туда ведь не заглянешь, — возразил Саня.
— Правильно мыслишь, Санек. Правильно. Отсюда и беда.
— А может, не только отсюда? — снова возразил хозяин.
— На что намекаешь? — Серафимыч поднял тяжелую голову и уставился мутным взором в Санин подбородок. — На Людочку, на кровинушку мою намекаешь? А какие ты на нее права имел? Никаких! Она тебе женой не была ни перед людьми, ни перед Богом! Она имела полное право влюбиться, а влюбившись, выйти замуж без твоего на то согласия! Я отец, а не ты! Понял? Ты — дерьмо собачье! И все! Вот так мы и порешили на своем семейном кругу.
— Что я — дерьмо собачье, порешили?
— Цыц! Не передергивай! — Серафимыч тяжело вздохнул, и в горле у него что-то забулькало.
— Ладно вам! Давайте еще по стакану хряпнем, и вы мне расскажете, что у вас там случилось, — предложил Шаталин, — а то мы так никогда до главного не доберемся.
— Доберемся, Санек, доберемся. Мы с тобой сегодня до всего доберемся.
Последняя фраза насторожила Шаталина. Он подумал о том, что проклятая девка оставила его без оружия, а звать на помощь он не привык.
— Нет, Санек, пить я больше не буду, — прохрипел Серафимыч, вовремя вспомнив о своей миссии.
— Бросьте, Иван Серафимыч, я вас все равно в таком виде не отпущу. Заночуете у меня. Я постелю вам в гостиной.
— Мне постелят, где надо. Не волнуйся. — И вдруг ошарашил: — Если хочешь знать, она тебя, дурака, любила, а этого хмыря нет!
— Зачем же замуж пошла?
