— Мы с Зойкой так хотели. Понравился нам этот хмырь. Обеспеченный всем. Папа — шишка, начальник санэпидемстанции. — Последнее слово он выговорил с трудом. — А Людмила привыкла слушаться нас с матерью, вот и пошла за него. Со слезами, но пошла. Три года терпела, бедняжка, а потом развелась. А с другой стороны если посмотреть, не за тебя же ее было отдавать, Саня. Ведь у тебя тогда ни фига не было! Сам говоришь, по общагам мытарился.
— Верно все рассчитали, Иван Серафимыч, и быстро сварганили Людкино замужество, пока я в Афгане прохлаждался! Всем, короче, счастливую жизнь устроили!
Александр старался говорить спокойно, но уже понимал, к чему сворачивается их полупьяная беседа. «Что он может знать о гибели дочери? — соображал он. — Только то, что во время акции в доме Овчинникова находился я. В принципе, и этого достаточно, чтобы по-свойски разобраться со мной. Здесь явно не обошлось без дочери Овчинникова. Но откуда он может знать, как распорядился нами жребий? Этого и дочь Овчинникова не знала, раз подарила мне пупсика».
— Нет, Санек, ты подойди к этому с отцовской позиции, — настаивал на своем старикан. — Отдал бы ты свою дочь, свою кровинушку за голодранца? А ведь ты был голодранцем. Вспомни.
— Мы с вами разные люди, Иван Серафимыч, и нам друг друга трудно понять.
— Мы — разные люди. Это верно. Но почему ты не захотел сам во всем разобраться? Пришел бы к нам домой, выпили бы с тобой, как сейчас, и прояснили, глядишь, ситуацию. Гордость не позволила? Почему после армии ты к нам ни разу не пришел? Ведь не чужие мы тебе были…
— Я любил ее, — пробормотал Саня, — и у меня вот здесь кое-что разорвалось. — Он постучал себя кулаком в грудь. — Вы несете околесицу, Иван Серафимыч. Люда вышла замуж за полгода до окончания моей службы. Последние ее письма не отличались нежностью. Неужели я должен был выяснять, по любви она вышла замуж или нет? Мне это было безразлично. Я потерял ее навсегда.
— После развода она сохла по тебе. Так и знай. Но гордость не позволила ей найти тебя. Не позволила гордость. Вот как.
— Не смешите меня. Вы со своим запоздавшим на десять лет комментарием все превращаете в анекдот, в «мыльную оперу». Вы хотите свалить все на меня, чтобы очистить совесть. Не надо этого делать, Иван Серафимыч. Каждому — свое.
— Ах ты Боже мой! Послушать тебя — так прямо ангел! А часовенку-то строишь для чего? Есть, значит, грех на душе? Тяжкий грех! Ведь это ты, гаденыш, Людочку убил! Ты-ы-ы! — взревел Серафимыч раненым зверем. — Из-за тебя вся жизнь моя пошла наперекосяк! Зоенька даже на похороны не смогла пойти, паралич ее скрутил, как узнала! Сколько она мучилась, бедная! Все из-за тебя, гаденыша, все из-за тебя! — Он расстегнул на груди клетчатую рубаху — тяжко давался этот разговор. Потом сунул руку под мышку и вытянул оттуда пистолет на резинке — излюбленный фокус героев гангстерских фильмов. Нельзя сказать, что при этом он продемонстрировал чудо ловкости. — Вот, значит, Санек, часовенкой не отделаешься! Я тебе Людочки и жизни моей искалеченной не прощу! Так и знай. Вот. — Он явно медлил. Чего-то ему не хватало для полной картины. — Может, покаешься напоследок?
— А с чего вы решили, что это я?
Любопытство пересилило страх. Этот вопрос мучил Шаталина с самого начала.
— А что тебе до того? Я тебя предупреждал о своей находчивости.
— А все-таки?
— Полгода назад один человек…
— Дочь Овчинникова? Не юлите, Иван Серафимыч, мне ведь все равно на тот свет отправляться. Зачем же скрывать?
— Ну, предположим, она.
— Она видела меня там и запомнила?
— Запомнила, — подтвердил старикан.
— Но ведь это еще ничего не значит. Нас было пятеро.
— А Людочку убил ты! Об этом я узнал только позавчера.
— От нее же? — Серафимыч кивнул. — Она что, ясновидящая? С чего она это взяла?
— Ладно, хватит базарить! Будешь каяться?
— Буду, но не перед вами! — заявил Александр. — А если хотите меня прикончить, то не советую этого делать в доме. Выстрел услышит охрана, и вы отправитесь вслед за мной.
— Ты думаешь, гаденыш, мне охота жить, после того как ты все испоганил?
— И все же есть более разумный выход. Мы садимся в мой автомобиль, уходим от опеки, выбираем укромное местечко, и вы мне стреляете в затылок. Идет?
— Да пошел ты!.. — прохрипел Серафимыч, но снова медлил.
Шаталин видел, как тяжело дается ему роль палача. До последней минуты он не верил, что Серафимыч способен выстрелить, пока тот не взвел курок.
В этот миг широко распахнулась входная дверь, и это бы только ускорило развязку, если бы женский голос не окликнул рокового гостя:
— Серафимыч! Это — я!
В темноте гостиной не очерчивался даже силуэт вошедшего.
Старикан улыбнулся, вздохнул и начал возродившимся басом:
— Ну вот, теперь…
Ему помешали договорить два оглушительных выстрела. На лице Серафимыча изобразилось крайнее удивление, когда он повалился на пол — без стона, без крика, как трухлявый, подгнивший буфет, в котором давно не держали посуды, а выбросить на помойку было жаль.
