Канонада уже не смолкает ни на секунду. Смотрю в оконный проем. На пустыре полный трэш. В основном все с мелкими. Ну а хули? Не думаю, что какой-нибудь взрослый человек, находящийся в здравом уме, стал бы покупать для себя злоебучие петарды и прочую чушь. Поднимаю с бетонного пола бутылку вискаря и иду на другую сторону недостроенного здания, туда, откуда открывается вид на завод. В стеклянной емкости количество спиртного все уменьшается, а я никак не могу поймать равноценную объемам выпитого волну алкогольного опьянения. Вроде что-то есть, но будто я всадил не четверть литра сорокапроцентного пойла, а буквально пару кружек какого-нибудь гребаного евролагера. Можно было бы сослаться на мороз, но буквально вчера твердый минус сменился потеплением. Конечно, ничего не растаяло, так как до ноля к счастью дело не дошло, но сейчас точно не ниже минус пяти градусов по Цельсию. Ветра нет, поэтому в старой парке, надетой поверх кенгурухи, вполне комфортно.
С этой стороны гораздо тише. Облака производятся на фабриках. Из электронщины всегда слушал лишь драмм. Но это название трека какого-то европейского музыканта, специализирующего на техно музыке, почему-то твердо засело у меня в голове. Завод работает в графике двадцать четыре на семь. Ни секунды простоя. Злоебучий конвейер. Вот и сейчас, казалось бы когда вся страна жрет оливье и вливает килотонны спиртного в различных его вариациях, трубы завода все так же выпускают густые клубы пара, заметного лишь в свете желтого освещения промзоны, в черное небо восемнадцатого. Интересно, как долго могут люди вхуяривать в таком графике? Сутки через трое там, или более привычные для завода день/ночь/отсыпной/выходной по двенадцать? Блять, это же пиздец! На минуту мысленно примеряю на себя заводскую робу. Вся жизнь расписана. Точно знаешь, что у тебя нет ни субботы с воскресеньем, ни восьмого марта с двадцать третьим февраля. Фу, бля! Даже думать об этом не хочу! Из кармана куртки начинает с нарастающей громкостью звучать штатный эпловский рингтон. Интересно, кто это? Достаю айфон из кармана. Номера нет в записной. Делаю движение пальцем в направлении, указанном на дисплее, чтобы ответить. Со второго раза трубка снимается
– Да
– Привет, старина, с новым счастьем! – голос вроде незнакомый
– Ага, и тебя также. А кто это?
– Хахахаха! Ты смешной! Конь в пальто! – на другом конце провода некто отворачивает голову от микрофона, – прикинь, спрашивает, кто это?!
– Дай мне трубку, Костян! – кто-то из присутствующих с той стороны, судя по всему, тоже хочет поучаствовать в диалоге
– Убери ты руки, пьянчуга! Ахахаха! – какое-то шорканье, и на дисплее после тройного гудка загорается надпись конец вызова и цифры 0:18, означающие длительность разговора.
Судя по тому, что по прошествии минуты никто не перезванивает, делаю вывод, что пацаны врубились в ошибочности набора.
А когда у нас подобное обжиралово было в последний раз? Прямо чтобы вся грядка поколения совершеннолетия была в сборе. Понятно, что как ни крути, основной костяк – я, Леха и Лена были всегда, вплоть до этого раза. Олег еще в девятнадцать свалил по службе во Владивосток. Там и осел, последний раз года два назад с ним общался. Пит сторчался. Если лет пять назад мы с ним еще как-то контактировали, то сейчас даже примерно представить не могу, где он. Конечно, уже тогда было ясно, что, мягко говоря, не все радужно с его пристрастием к синтетике, слишком уж частил он с порошками и таблетками, но, во всяком случае, совсем конченым он не выглядел. С ним можно было поддерживать более или менее адекватный диалог. Видел я его мельком в конце сентября, наверное. Ошарашенный взгляд и выпирающие скулы – все, что осталось от весельчака Пита. Даже парой фраз не перекинулись, только ебаное «здорова». Естественно, в разные времена еще кое-какие ребята и девки с нами тусовались, но, честно говоря, никогда не считал их даже на долю процента больше, чем просто приятелями. Да и Пита с Олегом вряд ли можно отнести к числу людей, которых я действительно могу назвать друзьями. Очень редко проводил время в их компании, если там не было Ленки или Нео.
